Чтение онлайн

— Тяжела наша работа, баринъ, — ой, тяжела!.. Особливо въ первой, — сказалъ бородатый.

— А ты для-че, баринъ, хлбъ у насъ отбивать захотлъ? — сказалъ Дмитрій, съ добродушной улыбкою смотря на Могутова.

— У меня, братцы, исторія вышла. Пріхалъ я въ городъ деньги получить, да говорятъ, подожди до десятаго. Нужно ждать. Пріхалъ я изъ-за Колпина; двадцать пять верстъ будетъ отсюда. Денегъ у меня нтъ, вернуться не съ чмъ. Хочу попытаться найти работу на эти девять дней. Барскую работу скоро не найдешь, да и хочется мн вашу, крестьянскую, работу отвдать. Былъ я для этого на Никольскомъ рынк, да поздно уже пришелъ туда. Сюда пришелъ по пути къ одному пріятелю. Пріятель вечеромъ будетъ дома, такъ я промнялъ пустой кошелекъ на хлбъ, слъ вонъ тамъ подъ деревомъ, да и началъ сть. За дой увидлъ васъ, смотрлъ на вашу работу. Теперь посмотрлъ вблизи и сильно желаю поработать съ вами, если не побрезгуете, — сказалъ спокойно Могутовъ, просто, не поддлываясь подъ народную рчь.

— А што, ребята, не пора полдничать? — сказалъ Птаха.

— Для-че не пора?… Пора, — сказали нсколько рабочихъ.

— Я за свженькой сбгаю, — сказалъ Дмитрій, взявъ ведро, и пошелъ къ рк.

Бородатый досталъ изъ-за камней мшокъ, вынулъ изъ него хлбъ и бумажку съ солью, разостлалъ мшокъ на камень, положилъ на него соль и хлбъ, разрзавъ его на куски. Рабочіе сли вокругъ камня, брали куски хлба и начали сть. Могутовъ присматривался къ ихъ д. Одни макали куски въ соль, другіе посыпали солью хлбъ, а третьи брали соль въ руку и, во время самой ды, забрасывали ее въ ротъ. Вс ли медленно, запивали часто водой, передавая ведро изъ рукъ въ руки, и внимательно и тщательно подбирали крошки хлба съ колнъ и клали ихъ въ ротъ.

— А ты съ нами, баринъ, хлбца не пошь? — сказалъ бородатый.

— Спасибо. сть не хочу, а воды дайте напиться. — Онъ не сказалъ рабочимъ «хлбъ да соль», боясь, чтобъ они не подумали, что онъ напрашивается на ду.

— На, баринъ, пей! — отнимая ведро отъ своего рта, громко и съ выкрикомъ сказалъ Дмитрій.

— Такъ ты, баринъ, всурьёзъ мужицкую работу опробовать желаешь? — сказалъ бородатый, медленно жуя хлбъ и запивая водой. — Тяжела эта работа, особливо въ-первой!

— Коли што, да по ног ухнешь, — вотъ-те калка и есть, — сказалъ Иванъ.

— Впервой всяко можетъ, — сказалъ Дмитрій.

— Ноги што? Безъ ногъ баринъ не помретъ; а вотъ коли глазы, тогда что? — сказалъ Птаха, скорчивъ лицо въ усмшку.

— Ншто то глазы?… Очки! — сказалъ серьезно Яковъ.

— Тогда что? — Стекло: разбилъ ево, — пошелъ да купилъ…. Голова! — сказалъ Дмитрій.

— Коли охота есть, работай, — сказалъ бородатый, посмотрвъ пытливо на Могутова.

— А вы какъ работаете: отъ себя, или отъ хозяина? — спросилъ Могутовъ.

— Купецъ Бычковъ насъ подрядилъ, ёнъ шассу справляетъ. За кубикъ девять цалковыхъ срядились. Щебенимъ, сколь по силамъ кому, кому сколь Богъ силы дастъ. Сколь нащебенимъ, за столь и деньги получаемъ по субботамъ…. Коли ребята согласятся, то и ты такъ-то: до субботы покрошишь, а въ субботу деньги получишь.

Бородатый кончилъ сть, запилъ водой и, перекрестившись на востокъ, слъ на свое мсто у работы. Скоро за нимъ и остальные покончили ду, крестились и садились къ работ.

— Пущай баринъ работаетъ, аль не надоть? — спросилъ бородатый, когда вс услись опять за работу, но работать еще ее начинали: кто закуривалъ трубку, кто поправлялъ сиднье, а кто посматривалъ по сторонамъ.

— А пущай работаетъ, — первый сказалъ Дмитрій. — Это я, баринъ, надысь пошутилъ, — гд-те хлбъ у насъ отбивать.

— Бросишь, баринъ, опосля перваго дня.

— А то и дня не покрошить.

— День покрошитъ, не пустимъ.

— А намъ што?… Пущай.

— Коли што, а щебенки сколь ни на есть прибудетъ,

— Пущай.

— Такъ я, братцы, съ завтрашняго дня начну съ вами работать, — сказалъ Могутовъ.

— Приходь.

— Въ добрый часъ, — сказалъ бородатый.

— А какую мн клтку начинать, дядя? — спросилъ Могутовъ бородатаго, котораго, какъ онъ замтилъ, вс называли дядей.

— Начинай непочатую, да и шабашъ. Вс одинъ бсъ! — сказалъ Дмитрій.

— Подъ рядъ-то лучше, — сказалъ дядя. — Начинай ужо подъ рядъ.

— Хорошо, дядя, — сказалъ Могутовъ.

Рабочіе принялись щебенить. Могутовъ хотлъ было проститься, но вспомнилъ, что нтъ у него молота, и задумался. — «Если въ касс дадутъ деньги, то еще успю молотъ купить, а если нтъ, то какъ быть? Разв пальто продать или заложить?…»

— А штрументъ есть у те, баринъ? — спросилъ Дмитрій.

— Я вотъ и думаю, гд его достать. Если достану у пріятеля денегъ, то успю купить, — отвтилъ Могутовъ.

— Бросишь работу, опосля молотъ за грошъ сбудешь. Я те завтра ужо свой молотъ принесу съ хватеры, — сказалъ Дмитрій.

— Да ты, Митро, ужо и оборы не пожалй для барина, — сказалъ Птаха, не то улыбаясь, не то, по привычк, перекосивъ ротъ.

— А то у тё попросимъ?… И оборы принесу! Вокуратъ завтра справлю, только приходъ, баринъ!

— Спасибо, Дмитрій, — сказалъ Могутовъ. — Спокойной вамь ночи. Прощай, дядя!

— Прощай, — сказалъ дядя и еще нсколько рабочихъ.

— Смотри, приходъ, а то штрументъ задарма приволоку! — крикнулъ Дмитрій.

— Приду, — отвтилъ Могутовъ.

— Не забудь цалковаго, — самъ посулилъ! — крикнулъ Птаха въ слдъ уходящему.

«Не пойду я къ Уржумцеву и денегъ въ касс брать не буду, — думалъ Могутовъ дорогою. — Попрошу рабочихъ кормить меня, а пальто имъ въ залогъ дамъ… А теперь прямо въ Александровскій паркъ….

Когда онъ пришелъ въ паркъ, солнце было за паркомъ и въ немъ было свтло, но тнисто. Онъ зашелъ въ глушь, выбралъ удобное для спанья мсто, слъ тамъ и началъ думать о завтрашнемъ дн, когда онъ, первый разъ въ своей жизни, будетъ среди рабочихъ крестьянъ, среди народа, о грустной судьб котораго онъ такъ много читалъ, „жить для котораго велитъ совсть, разсудокъ, благо и величіе родины, даже честолюбіе, — честолюбіе великаго человка, а не мелкаго буржуа“.

„Какъ я долженъ вести себя завтра?“ — задалъ онъ вопросъ и думалъ надъ нимъ боле двухъ часовъ, припоминая все, что зналъ изъ книгъ о народ, и, на основаніи этого, составлялъ себ программу до мельчайшихъ подробностей, какъ вести себя, что говорить, какъ работать и даже смотрть на рабочихъ. Въ парк становилось все боле и боле тнистй, прохладнй, но было довольно свтло, — заря продолжалась во всю мочь. Въ крпости начали бить зорю и барабанная дробь разсыпалась по всему парку, пробгала по каждому дереву, шелестила каждымъ листомъ. Онъ началъ сть остатокъ хлба и ветчины, продолжая думать о томъ же.

„По мн завтра нужно проснуться задолго до восхода солнца“, — подумалъ онъ и затмъ легъ и скоро заснулъ крпкимъ сномъ. И не тревожилъ его сна однообразный, плаксивый напвъ часовъ крпости, не будилъ его протяжный крикъ — „слушай!“ — ея часовыхъ, не мшалъ ему спать глухой шумъ, носившійся цлую ночь по всему парку, отъ дущихъ по Кронверкскому проспекту экипажей, даже сны не тревожили его, хотя голова его лежала, въ надвинутой до ушей шляп, на голой трав и почти въ ровень съ туловищемъ.