Чтение онлайн

— Ну, съ Богомъ, только дай дорогу.

— Прощайте, тетя Маша! — кричалъ мальчикъ, сбгая съ лстницы.

Могутовъ, пройдя что-то въ род кухни, вошелъ въ комнату и прищурилъ глаза отъ внезапнаго свта лампы.

— Позвольте вашу шляпу, — беря отъ него и кладя ее на стулъ у дверей, говорила акушерка. — Я васъ посажу вотъ сюда, — слабо держа Могутова за руку и подводя къ дивану, продолжала она, — а сама сяду вотъ тутъ, противъ васъ, и начнемъ прежде всего чайничать. Мн страшно сть и пить хочется. Я обыкновенно пью чай поздно, но сегодня рано проголодалась и прожаждалась… Можно, оказать прожаждалась? — наливая чай въ стаканы, спросила она.

— Полагать надо, можно, а впрочемъ не знаю, — оглядывая акушерку, сказалъ онъ.

Акушерка была безъ платка, въ темномъ шерстяномъ плать и казалась совсмъ другою. Ея большіе, черные глаза сильно блестли и смотрли гордо, умно, солидно-покойно-толстыя косы волосъ на голов не были заколоты гребнемъ на затылк, а распущенныя и заброшенныя назадъ, казалось, тянули своею массивностью ея голову за собою, — и голова ея была, поднята гордо вверхъ, а темный цвтъ волосъ, вмст съ темными бровями и темнымъ платьемъ, смягчалъ смуглость ея лица, придавалъ ему матовую близну; на щекахъ замтенъ былъ румянецъ, около тонкихъ, плотно-сжатыхъ, губъ была улыбка и ея мужественное, крупное лицо, съ большимъ блестящимъ лбомъ, было красиво, дышало силой и отвагой молодости. Она не имла и тни подобія не только съ горничными, но и съ особами, занимающими гораздо боле самостоятельное положеніе въ обществ.

«Совсмъ другой стала», — подумалъ Могутовъ и началъ осматривать комнату.

Комната была не большая, но просторная и ярко освщена лампой. По средин одной стны стоялъ диванъ, обитый пестрымъ ситцемъ, а у дивана — большой круглый столъ, покрытый бдою, чистою скатертью; на стол — небольшой, хорошо вычищенный самоваръ, тарелки съ сыромъ, масломъ, ветчиною и хлбомъ, два стакана, полоскательная чашка, металлическій чайникъ, полированный ящикъ для чая и сахара — все чистенькое, блестящее. У одной изъ стнъ стоялъ комодъ, а у прочихъ стнъ — шесть стульевъ. Стны были оклеены обоями, но были голы и только надъ диваномъ висла гравюра лермонтовскаго демона, склоняющагося надъ спящею Тамарой и нашептывающаго ей свои страстныя рчи, отъ которыхъ она полна нги, страсти и боязни. Изъ этой комнаты вела дверь въ другую комнату. Дверь была завшана черной каленкоровою занавской, подобранною по средин и отведенною къ одной сторон, такъ что, присмотрвшись, можно было замтить въ этой комнат неширокую кровать, покрытую синимъ шерстянымъ одяломъ, этажерку съ тремя-четырьмя десятками книгъ, платяной шкафъ и на стн, немного выше этажерки, въ темныхъ, простенькихъ рамочкахъ, фотографическія карточки Блянскаго, Добролюбова и Чернышевскаго; на этажерк лежало маленькое складное зеркало, гребешокъ и стояли будильникъ и банка помады.

— Я очень люблю чай, — говорила акушерка, подавая Могутову стаканъ, — и для меня чаепитіе — священнодйствіе… Лампа должна горть ярко, самоваръ — блестть и ворковать, какъ котъ, когда у него чешутъ за ухомъ. А сама я должна сидть вотъ такъ, — и она уперлась спиною въ спинку стула, а голову откинула назадъ, такъ что лицо смотрло въ потолокъ. — Потомъ я начинаю припоминать прошедшее, — сперва, какъ я были маленькой двчонкой… Потомъ выпиваю стаканъ чаю, — сказала она, помолчавъ, и начала пить чай. Окончивъ стаканъ чая, она хотла опять наливать его, но, посмотрвъ на Могутова, на его нетронутый стаканъ, она сложила руки на груди и смотрла на него шутливо-повелительнымъ взглядомъ, которымъ умютъ смотрть только женщины и которымъ он повелваютъ всегда сильне, чмъ мужчина своимъ самымъ грознымъ, съ насупившимися бровями, взглядомъ. — Я просить васъ не буду, — казалось, говорилъ взглядъ акушерки, — но если вы не будете пить и сть, то нарушите мое священнодйствіе, и я тоже не буду пить и сть, буду скучная и буду вотъ такъ смотрть на васъ.

Онъ сидлъ прижавшись къ спинк дивана, какъ человкъ посл дождя и вьюги попавшій въ теплую, покойную комнату, — сидлъ безъ мысли, безъ движенія, только посматривая на акушерку, на всю обстановку, а самому было хорошо, тепло, уютно. Но вотъ онъ увидлъ дтски-наивный гнвъ на ея лиц; вотъ онъ, какъ будто, понялъ ея взглядъ, улыбнулся и посмотрлъ на нее просящимъ взглядомъ, который какъ будто говорилъ: — «извольте, я буду сть и пить, только не трогайте меня, дайте мн покойно смотрть, а вы говорите, смйтесь, только не отходите отъ меня». Онъ началъ скоро сть буттербродъ и пить чай.

— Прекрасно, — беря отъ него стаканъ и наливая ему и себ чай, начала она. — Вы устали, хотите отдохнуть?… Ну, я васъ не буду трогать… Потомъ я вспоминаю недавнее прошлое. Ахъ, какое это хорошее время было! Сколько жизни было тогда!.. Потомъ я начинаю мечтать. Отчего это, думаю, смотря на эту гравюру, — она смотрла на гравюру лермонтовскаго демона, — нтъ прежнихъ демоновъ? Буда двался полный сарказма Мефистофель? Гд тотъ гордый, немного стыдливый демонъ Лермонтова? Гд герой-гражданинъ, сатана Мильтона? — Пропали, ихъ нтъ! И мн становится жаль; что они пропали, что жизнь безъ нихъ стала какой-то сренькой, буржуазной… И мн начинаетъ рисоваться эта жизнь. Вотъ стоятъ красивыя, нарядныя женщины и такіе же мужчины; они улыбаются, что-то говорятъ, что-то длаютъ. Я прислушиваюсь прежде всего къ голосу женщинъ, — вдь я сама женщина, — и до меня доходятъ все одни и т же слова: «J'aimais les fleurs, les bals, la musique et mou mari, qai 'etait beau». Я присматриваюсь къ ихъ дятельности и вижу, что вс эти «женщины возятся, точно блка въ колес, въ самыхъ мелочныхъ воззрніяхъ и стремленіяхъ, такъ же малопримнимыхъ къ жизни, какъ женскія ножницы къ рубк лса, что имъ и въ голову не приходило быть чмъ-нибудь лучшимъ птички, вчно охорашивающейся, вчно порхающей съ мста на мсто по влеченію прихоти; что нкоторыя изъ нихъ недовольны жизнію, потому что имъ негд взять мелочей, въ которыхъ он полагаютъ все свое счастіе, а не потому, что въ жизни миріады мужчинъ и женщинъ гибнутъ подъ гнетомъ порока и нищеты» [3] . Женщины становятся мн противны, гадки, и я прислушиваюсь къ мужчинамъ, присматриваюсь къ ихъ дятельности и вижу, что «мужчины не могутъ не любить женщинъ и, такимъ образомъ, становятся рабами мелочныхъ побужденій, мелочныхъ существъ, такимъ образомъ въ нихъ подавляется всякое великое дло, всякое возвышенное стремленіе изъ-за существъ, которыя тратятъ жизнь на вздоръ» [4] , въ которомъ нтъ ничего общаго съ мужскою жизнью. Мн становятся противны и мужчины. Я закрываю глаза, но у самыхъ моихъ ушей раздаются болзненные крики рожающихъ женщинъ, ихъ жалкія, страдающія лица и сморщенныя, некрасивыя, только-что явившіяся на свтъ дти… Мн становится противно, гадко, я вскакиваю, — она вскочила со стула, — и вотъ такъ начинаю ходить по комнат.

Она начала скоро и большими шагами ходить по комнат, порывисто поворачиваясь у стнъ и ломая одною рукой пальцы другой, при чемъ суставы пальцевъ громко хрустли.

— Потомъ я сажусь опять на мсто и пью чай, — сказала она черезъ минуту, садясь на стулъ, и смотрла на Могутова тмъ же, просящимъ взаимности, взглядомъ.

Они молча дятъ буттерброды и пьютъ чай.

— Потомъ, — продолжала она, — когда стаканы были выпиты и опять налиты, — я сажусь въ прежнюю позу, — она опять сла, откинувшись на спинку стула, — и громко декламирую:

Она глубоко вздохнула и, немного помолчавъ, сказала тихо:

— затмъ моя поза мняется, — продолжала она, опять немного помолчавъ, — я кладу руки на столъ, склоняю на нихъ мою несчастную голову и начинаю плакать… Но сегодня я не буду плакать, — мн сегодня очень весело, какъ никогда еще не было. Вотъ еслибы вы превратились въ разбойника и начали душить меня, я продолжала бы смяться говорила бы: души меня, пожалуйста, души! Мн сегодня весело, я сегодня счастлива и желаю умереть веселой и счастливой… Ха-ха-ха! — засмялась она громко.

— Отчего вы не разбойникъ и не душите меня? — спросила она немного погодя и лицо ея приняло видъ разсердившейся старшей горничной. Онъ невольно улыбнулся, а она разразилась громкимъ смхомъ.

— Отчего же вы не спросите причину моей веселости? — продолжала она, успокоясь отъ смха. — Я нашла гражданина, который былъ «даже чуждъ душ поэта», и этому радуюсь… Нарисовать вамъ его?… Онъ крпокъ тломъ, суровъ на видъ, не у него добрые, хотя и задумчивые, даже немного угрюмые глава. Онъ работаетъ съ простымъ народомъ его тяжелую работу и въ то же время развиваетъ его голову, но не душу, — душа народа всегда была лучшею душой… Онъ развиваетъ головы рабочихъ, чтобы потомъ измнить къ лучшему жизнь съ помощью рабочихъ, такъ какъ гражданинъ понялъ, наконецъ, что безъ участія народа онъ ничего не можетъ сдлать для блага родины, для счастья всхъ людей…

— Знаете ли что? — начала она опять немного погодя и гораздо живе. — Вотъ я завяжу узелокъ на одномъ конц платка, потомъ вотъ такъ возьму платокъ, — она взяла платокъ такъ, что поверхъ руки видны были только четыре коротенькихъ кончика, угловъ платка, — и вы выберите, какой хотите кончикъ, потомъ я пущу платокъ, и если на вашемъ кончик будетъ узелокъ, то вы первый познакомите меня съ собой, а если нтъ, то я начну первая знакомить васъ съ моей персоной. Хотите?

Онъ сидлъ по-прежнему, но вотъ ему показалось, что отъ него требуютъ чего-то страшнаго, и онъ сдвинулъ брови.

— Нтъ, нтъ, я не хочу слушать! Я буду первая начинать, — замтивъ измненіе его лица, продолжала она. — Только и буду при этомъ ходить, и она начала тихо ходить по комнат и знакомить «съ своею персоной».

«Я была крпостной двкой у князя…. Мн было тогда пятнадцать лтъ, я знала русскую грамоту и жила съ своими господами въ Петербург, когда былъ объявленъ манифестъ о вол. Мои господа давали мн большое, по ихъ словамъ, жаловавье, шесть рублей въ мсяцъ, и просили остаться по-прежнему горничной при барышняхъ, но я, какъ отъ розогъ, убжала отъ нихъ. Въ то время въ Петербург были воскресныя школы, и я, сама не помню какъ, очутилась тамъ, а оттуда пошла на квартиру, гд жило много такихъ же, какъ и я, только-что освобожденныхъ, крпостныхъ двушекъ. Днемъ насъ учили студенты и профессора, а вечеръ и до полночи смлыя и бойкія изъ насъ, — а я была такой, — на квартирахъ у студентовъ слушали чтеніе нашихъ поэтовъ, горячія рчи объ ихъ произведеніяхъ, о цли жизни и о свобод, равенств и братств, какъ говорили, смясь, студенты… Дорогое, невозвратно прошедшее время!»