Чтение онлайн

— Позвольте мн, Иванъ Яковлевичъ, сказать вамъ нсколько словъ! — сказалъ онъ.

— Тише, тише! — понеслось изъ переднихъ рядовъ и толпа смолкла.

— Я — не товарищъ по отдленію Сластову;- продолжалъ Могутовъ, когда стихла толпа, совершенно покойнымъ голосомъ: видно было, что не одна энергія руководитъ его словами, но что есть тутъ опытность, привычка говорить.

Директоръ нетерпливо, насупивъ немного брови, смотрлъ ему въ глаза, но не моргалъ Могутовъ глазами и безъ особеннаго блеска смотрли его глаза до самаго конца это рчи.

— Я не товарищъ по отдленію Сластова, но меня, какъ и почти всхъ студентовъ, интересовало, что за провинность сдлалъ Сластовъ на завод во время практики, за которую его исключила конференція… Чтобъ узнать эту провинность, я не разспрашивалъ Сластова, думая, что человкъ въ бд безсознательно способенъ сказать ложь, выставить себя и свой грхъ лучше, чмъ онъ былъ на самомъ дл. Я не разспрашивалъ и директора завода, такъ какъ и онъ не могъ сказать мн правду, — вдь онъ тоже могъ, увлекшись, написать вамъ неврно и, слдовательно, при всей своей, быть-можетъ честности, безсознательно способенъ прикрасить истину. Я ршился разспросить людей совершенно безпристрастныхъ, но которые были во время случая съ Сластовымъ на завод. Такихъ людей мн было найти не трудно. Дло произошло въ солодовенномъ отдленіи завода, въ 10 часовъ утра. Я узналъ, кто изъ заводскихъ рабочихъ работалъ въ это время въ солодовн, собралъ, ихъ всхъ и, когда они подтвердили бытность свою во время случая Сластова на завод въ солодовн, я сказалъ имъ: «Братцы! Сластовъ — мой товарищъ и онъ посланъ былъ нашимъ начальствомъ практиковать на заводъ. Понялъ ли онъ дло на завод или не понялъ, это — его вина, но вы поймете, братцы, что для насъ, его товарищей, а для нашего начальства вредно и гршно, если онъ дрался, ругался, грубіянилъ или являлся пьянымъ на заводъ. Для насъ, его товарищей, это вредно потому, что, глядя на него, и объ насъ будутъ плохо думать: „Хорошъ, скажутъ студентъ! Вроятно, и вс такіе“. Для нашего начальства нехорошо потому, что и объ немъ могутъ сказать: „Какъ это оно смотритъ? Какъ въ институт буяновъ и пьяницъ, да не только держитъ, при своемъ письм на заводъ учиться посылаетъ“. Вотъ явился къ вамъ, братцы, чтобы попросить сказать мн по какъ священнику на духу, какъ было дло… Пьянъ былъ Сластовъ, грубилъ ли онъ, кричалъ или очень громко шумелъ? Или, быть-можетъ, даромъ, погорячившись, неправильно на завод обидли его?… Отъ вашего правдиваго отвта можетъ быть только добро и для Сластова, и для насъ, его товарищей, и для нашего начальства. Если онъ виноватъ, мы попросимъ наше начальство наказать его; если не виноватъ, мы заступимся за него предъ нашимъ начальствомъ, если директоръ завода пожалуется несправедливо на него. Не узнавши же правды, мы, его товарищи, оставить дло не можемъ. Паршивая овца все стадо портитъ! Но и гршно намъ, его товарищамъ, будетъ, если мы, узнавши дло доподлинно, какъ слдуетъ, не заступимся за него, если онъ правъ, а на него, Богъ всть за что, обрушилась бда; мн кром васъ, братцы, не отъ кого допытаться истины. Только вы можете связать правду, какъ дло было. Я — не судья, въ судъ васъ не потяну, до директора вашего тоже не пойду…. Вамъ не для чего скрывать правды, и я прошу васъ сказать только правду, какъ подъ присягой. Хотите, ребята, разсказать, какъ было дло? — спросилъ я въ заключеніе.

— Сказать, можно. Для чего не сказать, — отвтили мн.

— И вы скажете мн по правд, по совсти, какъ на духу?

— Знамо, по совсти! Чего врать, — не корысть кака, али што… Какъ на духу скажемъ.

— И вотъ что они передали мн: Сластовъ приходилъ вмст съ рабочими, а надсмотрщики приходятъ поздне. Помощникъ директора, или пивоваръ, приходитъ въ восемь часовъ. Сластовъ, какъ только приходилъ, начиналъ работать: мрялъ посуду, смотрлъ за мочкой ячменя, работалъ самъ съ рабочими при перелопачиваніи проростающаго ячменя и всё записывалъ; съ рабочими былъ ласковъ, а съ пивоваромъ и директоромъ кланялся. Въ тотъ день, когда произошелъ грустный дли несчастнаго Сластова случай, онъ съ ранняго утра работалъ въ мочильн, залзъ въ чанъ, мрялъ его и записывалъ въ книжку. Пришелъ пивоваръ, увидлъ, какъ Сластовъ вылзаетъ изъ чана, и сказалъ, зачмъ онъ безъ его спроса лазитъ везд. Сластовъ отвтилъ, что онъ не зналъ, что лазить нельзя, такъ какъ ему директоръ завода сказалъ, что онъ можетъ мрить и смотрть все, а нельзя измрить чанъ, зарытый въ землю, не влзши внутрь его. „А я вамъ говорю, — сказалъ громко пивоваръ, — что нельзя лазить, куда я вамъ не позволю!.. Вамъ директоръ позволилъ, а я васъ прогоню!“ Пластовъ усмхнулся, да и ушелъ. Вотъ что видли и слышали рабочіе сами. А вотъ что они слышали отъ другихъ: Сластовъ ходилъ и не засталъ дома директора завода, потомъ ушелъ къ себ на квартиру. Квартира его была вн завода, — минутъ десять ходьбы отъ нея до завода. Потомъ, когда пришелъ въ заводъ директоръ, въ 11 часовъ утра, пивоваръ сказалъ ему что-то по-нмецки, но они слышали отъ надсмотрщиковъ, что пивоваръ говорилъ директору о Сластов, что Сластовгь былъ пьянъ и ему грубіянилъ. Директоръ завода рабочихъ не спрашивалъ и они не слышали, чтобы спрашивалъ и надсмотрщиковъ…. Я старался, передать вамъ, Иванъ Яковлевичъ, слово въ слово свой разговоръ съ рабочими. У меня есть списокъ ихъ именъ, фамилій и откуда они жительствомъ. Я велъ разговоръ съ рабочими въ присутствіи двоихъ моихъ товарищей по курсу. Я, какъ и мои товарищи, пришелъ къ заключенію, что Сластова даромъ наказали, и наказали на всю жизнь: исключили изъ всхъ высшихъ учебныхъ заведеній и сослали подъ надзоръ полиціи. Институтъ каждый годъ посылаетъ на практику тридцать, сорокъ студентовъ; онъ не посылаетъ съ ними своихъ наблюдателей. Какимъ же образомъ избавиться студенту отъ случаевъ, подобныхъ случаю съ несчастнымъ Сластовымъ? И какъ оградить себя этимъ студентамъ отъ суровыхъ послдствій подобныхъ случаевъ?

— Правда, правда!

— Хоть не берись за практику!

— Хоть удирай изъ института!

— Этакъ будочникъ придетъ, скажетъ: такой-то сегодня на улиц пьянъ былъ, такъ студента сейчасъ — куда Макаръ телятъ не гоняетъ!

— Прямо на съденіе собакамъ отошлютъ!

— Возвратить Сластова!

— Возвратить Сластова!

Толпа загудла и загалдла громче и сильне прежняго. Директоръ хотлъ говорить, но его не слушалй, — и онъ началъ говорить одному Могутову:

— Скажите имъ, что пусть изберутъ изъ среды себя человкъ пять депутатовъ, а депутаты пусть подадутъ заявленіе съ изложеніемъ всей исторіи съ Сластовымъ. Конференція разсмотритъ, — Ну, она и измнитъ свое ршеніе. — Онъ говорилъ скоро, глаза его сердито бгали, усы вздрагивали.

Толпа не сразу угомонилась; она притихла, когда Могутовъ началъ громко передавать слова директора, но сейчасъ же опять поднялся гамъ.

— Сейчасъ подавайте Сластова!

— Подавайте, а то плакать буду!

— Чего, плакать, — окна выставить, институтъ разнести!

— Подавай… А какъ ты его подашь, когда его нтъ?

— Онъ тамъ, куда Макаръ телятъ даже боится гонять!

— Нельзя подать, — надо депутатовъ выбирать!

— Выбирать, сейчасъ выбирать!

— Могутова! Могутова депутатомъ!

— Конопатова! Конопатова и Иванова!

— Я предлагаю Спшнева и Безносова!

— Карасева, Онуфріева и Базарова!

Гамъ и крикъ, впрочемъ, продолжались не долго, — скоро вс успокоились, приступивъ къ выборамъ. Выбирали, записывая на листахъ свою фамилію и фамиліи четырехъ выбираемыхъ. Листы эти при директор были проврены, сосчитано число голосовъ и оказались избранными: Могутовъ, Конопатовъ, Спшневъ и Безносовъ. Посл выборовъ скоро вс разошлись, а Могутовъ, сказавъ свою рчь, опять стоялъ до конца сходки у стны и ушелъ передъ началомъ выборовъ.

Но директоръ долго ходилъ по корридору съ деканомъ и надзирателемъ.

— Надо было по телеграфу за полиціей и жандармами послать, — говорилъ деканъ.

— Я послалъ въ третье отдленіе, — отвчалъ директоръ, — но жаль, что съ письмомъ, — надо было въ самомъ дл телеграммой.

Сходка уже кончилась, когда къ институту на рысяхъ прискакалъ эскадронъ жандармовъ съ офицеромъ и сталъ у дверей, а въ двери вошелъ полковникъ, пріхавшій въ фаэтон. Онъ сдлалъ недовольную мину, когда услышалъ отъ директора, что ему, слава Богу, удалось самому потушить бунтъ.

— Значитъ даромъ изволили требовать, полковникъ? — сказалъ военный полковникъ.

— Но это къ лучшему, полковникъ, къ лучшему! — отвчалъ директоръ.

— Имю честь кланяться, полковникъ! — сказалъ военный полковникъ.

— До свиданья, полковникъ! — сказалъ директоръ.

И два полковника пожали другъ другу руки.

Одинъ вышелъ на улицу и скомандовалъ: маршъ по домамъ, — и жандармы ухали; а другой, надвая шубу, поданную ему почтеннымъ швейцаромъ, продолжалъ повторять самому себ:- „Надо было по телеграфу, по телеграфу!.. Скажутъ, даромъ тревожили“… Онъ отправился въ себ домой. Дома онъ долго не могъ успокоиться. Отъ досады и злости онъ перешелъ къ грусти на свою судьбу, на несправедливость ея въ нему. Судьба взяла его жену, оставила на его рукахъ троихъ малыхъ дтей, мшаетъ ему воспользоваться случаемъ… Потомъ онъ сталъ ходить быстро по кабинету, потомъ что-то шепотомъ заговорилъ, потомъ началъ говорить все громче и громче… Можно было подумать, что недоброе что-то творится въ его голов.

— Папаша, пойдемъ обдать, — вбжавши въ кабинетъ и обхвативъ его ноги ручонками, говорила маленькая, лтъ шести, двочка, одтая какъ куколка, съ устремленными на лицо папаши голубенькими, свтлыми, полными дтской невинности я любви, глазками. Головка ея при этомъ совсмъ опрокинулась, русые волосы, мягкіе какъ ленъ, спали на бленькую, худенькую шейку, опоясанную узенькой черною бархатной ленточкой, на которой блестлъ черный крестикъ. Папаша не сразу остановился — дитя не вдругъ успокоило роившіяся въ его голов мысли, подъ вліяніемъ которыхъ онъ порывисто ходилъ и громко разговаривалъ, — и двочк пришлось скоро перебирать своими ножками и крпко цпляться кругленькими ручонками за его ноги, чтобы, не упавши, наконецъ, затормозить и остановить папашу. — Идемъ обдать, папаша! Дти уже за столомъ…. Знаешь, папаша? Я не хотла тебя огорчать, не говорила, что Наташа перестала слушать свою мамашу! Вдь это нехорошо, папа? — говорила тихо, какъ бы по секрету, двочка, но голосомъ полнымъ важности и серьезности.

— Какъ же это ты допустила, что твое дитя, твое любимое дитя, тебя не слушаетъ? Не ожидалъ, не ожидалъ я этого отъ тебя, моей умненькой Лизы, моей большой Лизочки, — говорилъ папаша. Рука его гладила головку двочки, лицо улыбалось, но въ голос слышалась печальная нотка, подавленная грусть, проглоченныя слезы. Дитя такъ нежданно, на такой высокой нот остановило бурю, клокотавшую въ немъ, такъ нежданно вызвало собой дорогой для него образъ покойной жены, что одн эгоистическія мысли столкнулись съ другими и, какъ два шара на билліард, несущіеся съ одинаковою скоростью на встрчу одинъ другому, столкнувшись, мгновенно останавливаются, — т и другія мысли оставили его и только слезы прихлынули къ глазамъ, но дтскій, тихій, серьезный и, потому, невольно утшающій говоръ заставилъ его проглотить слезы и улыбаться.

— Я избаловала мое старшее дитя, папа! Оно такое хорошенькое, я съ нимъ много шалю, но я уже буду меньше шалить… Папа, ты не говори объ этомъ моей двочк, я теб такъ сказала. Ты не скажешь ей, папа?

— Нтъ, нтъ! Ты у меня умница, нагибаясь и цлуя двочку, — говорилъ совершенно успокоившійся папаша, — ты сама исправишь свою дочь, сдлаешь ее послушной. Ну, пойдемъ обдать, дитя мое!

Чрезъ два дня депутаты подали директору прошеніе, въ которомъ излагалась исторія со Сластовымъ въ томъ вид, какъ она была на самомъ дл, и покорнйше просилось отъ лица всхъ студентовъ института исправить невольно сдланную конференціей ошибку — дать возможность окончить курсъ Сластову и оградить посылаемыхъ на практику студентовъ отъ возможности въ будущемъ подобныхъ случайностей. Директоръ сухо принялъ депутатовъ съ ихъ прошеніемъ, при чтеніи котораго на лиц его проглядывала нехорошая улыбка.