Чтение онлайн

Извозчик ждал. Еще б ему не ждать: Арехин уже одарил его чаркой из чекистского полуштофа, глядишь, одарит и еще. И вообще лучше стоять, чем ходить.

– Михайловский завод знаешь?

– Как не знать, если там брат работал. Это в Азию нужно.

– Давай в Азию.

И пролетка не чета московской коляске, и мерину далеко до Фоба и Дейма, но все же лучше так, чем пешком.

Через полчаса Арехин решил, что не лучше. Нет, мерин трусил довольно бодро, но мостовая в азиатской части Екатеринбурга милосердия не знала. И в затылке стало давить – пока несильно, но лиха беда начало. Все-таки инфлюэнция? Нет. Уж к лучшему это, или к худшему, но причина неуютного чувства была иная.

За ними следили, причем следили мастерски. Разум не мог определить слежку, ее чувствовало иное «я», подстегнутое колдовским табачком. И это нехорошо.

Это значит, что позиция плохонька – для нас.

Что ж, делать нечего. Разыграть хорошую позицию великого ума не нужно. Вот плохую – другое дело.

5

– Скажите мне, Петр Леонидович, вы – большевик?

– Я числюсь сочувствующим.

– Любопытное совпадение, я тоже. Позвольте спросить вас, как сочувствующий сочувствующего: у вас револьвер есть? Или иное оружие?

– Нож армейский, швейцарский. В чемодане лежит.

– А стрелять вы умеете?

– В детстве, лет в пятнадцать, на охоту ходил с отцом. Из ружья стрелял. Дичь. Правда, никуда не попал. И еще в тире пару раз пробовал. С тем же результатом.

– В человека, стало быть, не стреляли?

– Как-то не пришлось.

– Придется вам потренироваться.

– Стрелять в людей?

– Стрелять по любой необходимой цели.

– Необходимая цель… Это звучит зловеще, вы не находите? – тут пролетку тряхнуло, и Капелица прикусил язык – буквально, но не до крови.

– Я нахожу, что гражданин обязан владеть оружием и должен быть готов его применить. Иначе он не гражданин, а подданный.

– Эти словесные тонкости сегодня до меня не доходят. И все равно, ведь лишнего револьвера у вас нет?

– Револьверы в революционное время лишними не бывают. Но револьвер, не лишний, а нужный, найти можно. Только если у вас нет привычки стрелять, то вероятность вреда заметно превышает вероятность пользы. Вы можете попасть в прохожего, в лошадь, в извозчика, наконец, в себя. Или в меня. Последнее особенно пугает. Поэтому, когда на нас нападут, постарайтесь сохранять спокойствие. Не нужно вскакивать, кричать, хватать меня за руки и за иные части тела. Сидите. Если есть возможность прилечь – прилягте и лежите недвижно. Если же меня убьют, помолитесь, только очень кратко, в одно слово, и бегите во весь дух куда-нибудь в людное место. Вы человек спортивного склада, бегать, полагаю, умеете.

– А когда на нас нападут? – Капелица, похоже, считал, что Арехин шутит.

– А на вас уже напали. Ваше недомогание было вызвано астральной атакой противника.

– Что-что?

– Если не верите мадам Блаватской, считайте его последствием отравления.

– И ваш злой табак был противоядием?

– В определенном смысле. Но сейчас нам грозит нападение традиционное, с выстрелами и поножовщиной. Поэтому будьте паинькой и считайте себя зрителем на спектакле.

– А бежать? Вы же советовали бежать?

– Это в крайнем случае. Ведь и в театре бывают форс-мажорные обстоятельства – кулиса загорится, люстра упадет…

Но никакого нападения не случилось, и до Михайловского завода они добрались благополучно. Прикушенный язык и отбитое седалище не в счет.

Завод переживал тяжелые времена. Это было видно и по давно небеленым стенам, и по грязным до непрозрачности окнам, а пуще – по малолюдью и тишине.

Над главными воротами, краска на которых давно облупилась, висел транспарантик «Труд – это свобода!» и некогда алое, а теперь безнадежно выгоревшее полотнище с подозрительного вида пятном в центре.

Наказав извозчику ждать (хочет, не хочет, а придется везти назад, самогон-то остался в Пугачевском доме) они подошли к будочке вахтера.

– Открывай ворота, дядя, – сказал Арехин.

– Не велено, – ответил сторож, вахтер или часовой, поди, разбери.

– Чека, – Арехин помахал мандатиком.

– А коли Чека, то сами знаете, ворота открыть нет никакой возможности. Сами же велели заклепать.

– Тогда дверь отворяй.

– А вы точно из Чека?

Мандатик он рассматривал, надев очки с круглыми, толстыми и захватанными стеклами.

– Проходите, – наконец, разрешил он.

– Инженер Рагозинцев здесь? – полюбопытствовал Арехин.

– Куда ж ему деться, вы ж шутить не любите, – буркнул сторож.

За проходной зрелище было столь же унылое. Тишина если не полная, то в три четверти. И народу – как на похоронах бродяжки.

Капелица помалкивал. Смотрел, примечал. Ну да, ему доклад делать, помимо всего, «О состоянии промышленности на Урале». Он, Капелица, крепко на губком надеялся – статистика, другое, третье, но не то, что другого-третьего, даже первого, статистики, не было. Некому статистику собирать, порубили статистиков, покрошили в капусту. Число пайков по заводам? С разбивкой по категориям? Это, пожалуй, можно. Хотя, если ориентироваться на паек…

Арехин тоже подумал о пайке. Ничего удивительного, сейчас полстраны о пайке думает. Он, например, из-за пайка женился. Упросила давнишняя матушкина знакомая, женись да женись на моей дочке, хоть на один день, чтобы только справка была. Тогда вместо пайка четвертой категории дочке дадут третью. И комнату оставят, как жене сотрудника Коминтерна. А то прямо хоть в петлю.

Он и женился, благо теперь это проще, чем сходить в театр. Свидетельницей у новобрачной была фройлян Рюэгг. А у него – тезка Он. Хотя и свидетели – дань традиции. Закусили, выпили и разбежались. Очень революционно вышло. Молодая – в Столешников переулок, молодой – на Урал. Ладно, пустое. Развестись еще проще, чем жениться, но статус жены коминтерновца, пусть даже бывшей, за Анной (так звали дочь матушкиной знакомой, о чем Анна-Мария раза три пошутила) сохранится надолго. А пропадет он здесь, то жена станет вдовой… Какая-никакая, а польза. Что ж зазря умирать. Пусть вдовий паек получит.

Мысли эти, как обычно, промелькнули в уголке сознания за считанные секунды: пока он выискивал человека, на лице которого не горел знак «убью!». Наконец, нашел:

– Товарищ! К инженеру Рагозинцеву проводишь?

– Да дело у меня, товарищ. Но раз нужно… – видно было, что дело подождет, не прокиснет.

Проводник оказался словоохотливым:

– Грызную болезнь у меня признали, потому и не в армии я. Учетчиком работаю. Учитывать, однако, пока нечего, но это ж только до последней победы нашей армии на фронтах. Вернется народ и ударит по разрухе! Товарищ Троцкий обещал армию военную превратить в армию трудовую, с ней победить разруху легче. А вот хотелось бы знать, в трудовую армию с грызью берут? А кавалерия в трудовой армии будет? А артиллерия? Нет, он так спрашивает, из любопытства, видно же, люди московские, все знают, – проводник кивнул на нарядного Капелицу. Арехин корректно, но твердо перевел разговор на инженера Рагозинцева.

– Как не знать Рагозинцева, его все знают. Если бы пролетарием родился, цены б такому Рагозинцеву не было. И руки золотые, и голова светлая, и работает от зари до зари, и еще полночи прихватывает. Делает бронедирижабль, чтобы сверху врагов рабочей власти изводить безжалостно. Можно газами поливать, можно штыки метать, такие, с перышками, чтобы острием вниз падали, а можно и пороховые бомбы сбрасывать. Хорошо станет, мировая революция быстро победит, всех буржуев, кого не убьют, на грязную работу поставят, нужники чистить, или вот в публичные дома определят буржуек, какие посмазливее, и тогда для рабочего человека самая жизнь и начнется. Работать будет не на кого, и, стало быть, незачем, – если бы от учетчика-утописта пало сивухой, было бы еще ясно, но он был совершенно трезв. Хотя… Хотя свобода тоже пьянит.