Чтение онлайн

Впервые на памяти квартирмейстера тланчанин спрашивал его имя.

Возможно, никто не смел задать этот вопрос раньше самого вождя?

— Ну что ж, в таком случае я, Ицкоатль Тлилектик Акамапичтли Тлакаелель, — с иронией ответил правитель, — касик Кулуакана, правитель и советник великого тлатоани, приветствую тебя в наших землях.

Квартирмейстер тут же устыдился.

Уел меня русалкин папаша. Ицкоатль-Хрен-Пойми-Какойелель. Идиотом теперь себя чувствую.

Эстебан мазнул глазами по окружению касика, но дочери его поблизости не заметил. Не хотел перед Иш-Чель выставлять себя дураком.

— Чем наполнены часы твоего досуга, человек? — поинтересовался вождь.

— Ничем, правитель. Маюсь бездельем.

— Вот как, — тёмные брови взлетели вверх, — Каково же тогда твоё ремесло? Чем ты занимался на поверхности среди своих собратьев?

— Был сведущ в делах корабельных.

— Как любопытно. — потирая подбородок, заключил Ицкоатль. — Значит и корабль смастерить можешь?

— Корабль вряд ли. — признался Эстебан. — Эта громадина сложная. Его в одиночку, да без толковых инженеров и грамотных чертежей не построить. Но что-то небольшое, например, мелкую шхуну или бригантину могу попробовать.

— Превосходно! — кивнул касик одобрительно. — Что ж, наши лодки примитивны и мне было бы интересно посмотреть на твоё изобретение. Пожалуй, нашим инженерам есть о чём потолковать с тобой. Но пока — располагайся. Сегодня мы чествуем Начало Дождей. Раздели со мной трапезу да посмотри на чудесное представление. Надеюсь, сегодняшним досугом ты будешь доволен.

До последнего Эстебан ждал подвоха. Вот сейчас выйдут стражники, свяжут, арестуют, велят казнить или принести в жертву или ещё что-нибудь, о чём квартирмейстер не подумал.

Но вождь был дружелюбен. Даже заинтересован. Возможно, рано или поздно испанец сможет вернуться назад, на поверхность?

Вместе с господином хранителем писаний, Альтамирано занял одно из почётных мест. Слуги тут же поставили перед ним угощения, среди которых, — о чудо, не только рыба! — запечённое мясо тапира, тамале с индейкой, нарезка экзотических фруктов, покрытых сиропом из шоколада и тростникового сахара.

Мгновение спустя в центре сада раздался ритмичный стук барабанов. К ним присоединились трещотки, музыкальные раковины, нежные флейты. И к удивлению зрителей вышли прекрасные танцовщицы, дочери и сёстры знатных господ, среди которых самая главная партия отводилась наследнице правителя, прекрасной Иш-Чель.

Испанец на миг позабыл как дышать. Потянулся к сосуду с напитком из драгоценных для кулуаканцев какао-бобов, да в этой позе и застыл.

Среди безликих, абсолютно одинаковых в своей красоте тланчан, русалочка блистала. Как царица. Она ещё не сделала ни одного движения, не единого взмаха рукой, ни мелкого шага, на короткого хлопка, а Эстебан уже был глубоко и бесконечно ею очарован.

Цветы семпасушиль или ярко-оранжевые бархатцы именовались «бутонами с двадцатью лепестками» и для тланчан имели сакральное, почти мистическое значение. О пушистых головках бархатцев слагались легенды, этим цветам приписывали волшебные свойства, даже наделяли магической силой, и сегодня, на празднике Начала Дождей, венки из бутонов семпасушиль украшали головы танцовщиц.

Раньше Иш-Чель не обращала внимания на этот маленький аксессуар. Каждый праздник яркий венок лишь выгодно подчёркивал красоту её смоляных волос и всякий раз оставался на своём месте до окончания представления.

Сегодня с волнением и трепетом она впервые намеревалась с ним расстаться.

Сегодняшнее торжество — единственный день в году, когда незамужние девушки могли заявить понравившемуся юноше о своей благосклонности. Нет, никто никогда не говорил открыто о симпатии, когда ответные чувства оставались под сомнением. Тланчанки одаривали венками лишь тех счастливчиков, с которыми вели тайные беседы о любви.

Избалованная вниманием Иш-Чель нередко слышала признания. Неловкие объяснения, самонадеянные заявления и даже корыстную ложь. В ответ всегда снисходительно молчала — первая красавица Кулуакана цветочных подарков не делала никогда.

Но что изменилось сегодня? Почему именно сейчас она решила разнообразить представление?

Наверное, виной всему любовь к нахальным выходкам. Может же она позволить себе простое ребячество? Лёгкое сумасбродство?

Имеет право, в конце концов!

Как бы то ни было, прямо сейчас Иш-Чель танцевала с особым изяществом, с глубиной и смыслом в каждом движении. Ступала медленно и текуче. Плавно, как льётся вода в кувшин.

Она олицетворяла собой цветок, нежный и хрупкий, пробившийся в разломах иссушенной земли после обильных дождей.

Она летела. Лёгкой и невесомой поступью кружилась под звуки барабанов и флейт. Её широкая юбка развевалась ровным диском, подобно солнцу, а затем опускалась снова, как закрываются шелковистые лепестки тюльпана.

Она улыбалась. Нежилась в лучах оранжевого, как бутоны семпасушиль, заката и околдовывала зрителей загадочной полуулыбкой. В своих движениях она воспевала молодость, гибкость и красоту. Самое прекрасное и, увы, временное сокровище, которым когда-либо владел каждый.

На Иш-Чель смотрели сотни глаз. Лишь один взгляд она чувствовала, ощущала, осязала как прикосновение. Сама для себя возвела в абсолют.

Это было похоже на игру. Она не смотрела в ту сторону, не искала глазами, но знала, с первых минут представления видела, где сидел тот человек с корабля. Знала, что он смотрит безотрывно, от того чувствовала пьянящее волнение и находилась в предвкушении близкого торжества.

Ритмичные барабаны разбились мелкой дробью и танцовщицы — все, как одна, в оранжевых венках — образовали два круга. Внешний хоровод двигался по солнцу, внутренний — в противоположном направлении. Девушки кружились так быстро, что с высоты птичьего полёта рисунок танца напоминал бутон семпасушиль. Когда звуки барабана снова подхватили трещотки и флейты, хоровод рассыпался, как разбивается стекло на мелкие осколки, и танцовщицы разбежались врассыпную к трибунам, где сидели зрители.

Пробегая мимо, Иш-Чель ловила восторженные, озадаченные, а иногда и огорчённые взгляды своих почитателей. Слышала за спиной разочарованные вздохи. Улавливала недовольное перешёптывание. Наконец, остановившись у места, где сидел хранитель писаний с семьёй и гостями, она сняла с головы венок.

Зрители уставились на неё в полном недоумении.

Скандал! Провокация! Что позволяет себе эта несносная пигалица? Среди всех благородных вельмож, славных воинов и достойнейших мужей она выбрала двуногого человека?