Чтение онлайн

Млеть и дрожать? Ей что такое смерть?

Над пеплом догорающей вселенной,

Над прахом всех распавшихся миров,

Она полет направит дерзновенный

В мой дом, в страну родимых ей духов».

Бессмертья светлого наследник, я ли

Пребуду сердцем прилеплен к земле?

К ее обманам, призракам и мгле,

К утехам лживым, к суетной печали

И к той ничтожной, горестной мечте,

Напитанной убийственной отравой,

Которую в безумной слепоте

Мы называем счастьем или славой?

Смежу ли очи я, когда прозрел?

Надежд моих, желаний всех предел

Ужель и ныне только то, что может

Мне дать юдоль страданья и сует?

Или души плененной не тревожит

Тоска по том, чего под солнцем нет?

– --- Не пышен, но пространен и спокоен,

Дом Агасвера при пути построен,

Который вьется, будто длинный змей,

Из стен сионских на тот Холм Костей,[77]

Куда, толпою зверской окруженный,

В последний день своих несчастных дней,

Идет, бывало, казни обреченный.

С писаний Маккавеев Агасвер

Подъемлет взоры: вечер; дня светило

Свой рдяный лик на миг опять явило;

Но черный облак быстрый ход простер

И преждевременною тьмою нощи

Грозит задернуть холм, и дол, и рощи,

И град, то погасающий, то вдруг

Златимый беглым блеском. Мрачен юг,

Восток и север мраком покровенны,

И нити мрака, ветром окрыленны,

По тверди тянутся; вот и закат,

Мгновенье каждое затканный боле,

Темнеет, тускнет; потемнело поле;

Весь мир бесцветной ризой мглы объят.

Вдруг молния, — протяжный гром грохочет,

Отзывом повторился перекат;

Иной сказал бы: это бес хохочет

Над ужасом трепещущей земли.

Не умирает гул в глухой дали:

Им, возрожденным беспрестанно снова,

Трясется беспрестанно гор основа.

Склонил чело на жилистую длань

И молча смотрит иудей на брань

И внемлет крику бешенства мятежных

Стихий, бойцов в полях небес безбрежных.

С какой-то томной радостию слух

Печального впивает речи грома:

Из персей рвется жизнь его, влекома

Призывом их; ненасытимый дух

Дрожит и алчет сочетаться с ними

И вдаль стремится, в беспредельный путь,

И крыльями разверстыми своими

Теснит его стенающую грудь.

Но он не понял, чадо ослепленья,

Души своей святого вожделенья, —

На все вопросы сердца там ответ,

Единственный, отрадный, непреложный;

Его зовет и манит вечный свет,

А взоры он вперяет в прах ничтожный.

К земле уныние гнетет его;

Он так вещает: «Солнце дня сего!

Подобье ты минувшей нашей славы:

Как ночь простерлась над лицом твоим,

Так на лицо Давидовой державы

Всепожирающий, ужасный Рим

Набросил ночь орлов своих крылами!

Взойдешь и заблестишь заутра ты,

Сразишь победоносными лучами,

Разгонишь светом рати темноты...

Но мы, мы позабыты небесами!

Нам дня не будет... Строгий Иоанн

Лишь обличал неправды жизни нашей,

Лишь гром метал на злобу, на обман,

Нам лишь грозил господня гнева чашей;

Вотще мы вопрошали: «Или ты

Обетованный царствия наследник?»

От имени пророка проповедник

Отрекся даже. Тут из темноты,

Из Галилеи, области презренной,

Смешением с кровью чуждой помраченной,[78]

Великий гром за молнией своей,

За Иоанном он, непостижимый,

Превознесенный, славимый, гонимый,

Исшел — и поразил сердца людей!

И ныне третий год, — и вот немые

Приемлют речь, приемлют свет слепые,

Глухие паки обретают слух,

И удержать заклепы гробовые

Не могут мертвых, и нечистый дух

Неодолимым Словом изгоняем...

Сомнением я долго был смущаем,

Но наконец, благоговея, рек:

«Нет! Он не нам подобный человек;

Он тот, кого от бога ожидаем! —

Почто же медлит? Скоро ль, скоро ль он

Венец Давида на себя возложит,

Шагнет — и власть языков уничтожит

И свободит поруганный Сион?»