Поэмы. Драмы
Шрифт:
Построилась поодаль по бокам:
А там, а там —
Противу них, по манию злодея,
Готова адом грянуть батарея...
В руках солдат дымятся фитили;
Но грохотом еще не дрогла грудь земли,
И молнии смертей еще не засверкали,
И медлит пасть на осужденных рок:
Не миновал еще тираном данный срок
И могут все еще, без горя, без печали,
Свободные, назад идти в свой дом,
А только бы рассталися с Христом
И увещаниям Жида усердным вняли.
К тому, к другому он с рассудком и с умом,
С доводами и просьбами подходит,
Но только ужас он на всех наводит,
И все бегут его, огородясь крестом;
Иной же говорит: «Отыди, муж жестокой!
Что так моей души ты ищешь одинокой?»
Тут бледный Агасвер, отчаянный игрок,
Не испытав такого срама сроду,
Стал тасовать свою последнюю колоду.
Он смотрит: молится дрожащий старичок;
Взглянул: епископ, в фиолетовой одежде;
Припомнил: он знаком и с ним был прежде;
К нему подходит в суетной надежде:
«Как? Вас ли, monseigneur,[116] я вижу? Вы ли то?
В нотаблях были вы: встречались мы в Версали...
Однажды мне с улыбкой вы сказали:
«Здесь о религии не думает никто;
Но галликанской церкви быт
Быть должен сохранен: при нем епископ сыт,
Да есть и лишек на собак сердитых,
По всей окрестности проворством знаменитых,
На английского доброго коня,
И — кое-что на что...» Оставивши меня,
Вы в бойкий разговор за Фигаро вступили...
И после легоньких усилий
Зоилов автора вы в пух, вы в прах разбили...
И ныне — извините — ха! ха! ха!
Не побоясь ни срама, ни греха,
Нас уверяете, что гибнете за веру!
Оставьте пошлому все это лицемеру:
Вы гибнете за ваших псов,
За вашего коня породы чистой
И кое-что за что; вы человек речистый,
Но то оставили без дальних слов.
Я к вашей кстати подоспел защите:
«Философ я, — скажите, —
Я не ханжа» — и вам свободен путь — идите».
И старец покачал седою головой:
«Тяжелый, страшный груз лег над моей душой,
Но видит, знает он, мой послух и свидетель,
Что, скверн и мерзостей бесчисленных содетель,
От бога моего и спаса и Христа
Не отступлюсь я никогда!»
И старец замолчал, и тверд его был голос,
И солнцем озлащен кудрявый белый волос,
И озлащенна борода,
Лучами облит весь. Раздался конский топот,
И вершник закричал: «В народе слышен ропот,
Немедленно к себе
Вас, доктор, просит гражданин Карье,
А для преступников настало время казни!»
— «Я посрамлен попами: без боязни
Все на смерть просятся: я, брат, останусь здесь
И выжду я, чем кончится их спесь...»
Вершник Здесь?
Здесь вас убьют, застрелят.
Жид Как эти люди мелют,
А если я хочу застрелен быть, убит?
«У всякого свой вкус», — тот молвил и летит.
«Что ж — доктор?» — вершнику Карье кричит.
Вершник Ваш доктор — доктор ваш сердит!
Или с ума сошел, или он англичанин...
Твердит: «Я, брат, останусь здесь
И посмотрю, чем кончится их спесь».
Карье Он англичанин! Ах, я в сердце ранен,
Адепт он Йорка, Питтов он шпион!
А был почти моим домашним он!
Так бормотал Карье: и гадок и смешон
Был изверга трусливый, жалкий стон;
Но вот пришел тиран в остервененье:
«Пошлю я Робеспьеру донесенье,
А пусть теперь с попами сгинет он,
Пали!» И вот, по манию злодея,
Вдруг смертью плюнула и адом батарея,
И с болью дрогла грудь трепещущей земли,
И — половины нет. «Пали!»
И молнии смертей змиями засверкали, —
Все, кроме двух, в кровавый гроб упали:
Епископ молится, и Жид еще стоит.
«Твой англичанин не убит», —
Проконсулу сказали; канонеру