Поэты 1820-1830-х годов. Том 2
Шрифт:
4–5. «Читатель, взор твой вероломен!..»
Незаметным образом приблизились мы к тому месту, на котором, по преданиям и по карте древней истории Бессарабии, лежит г. Тирас; время стерло его с лица земли, и трудно отыскать его могилу; может быть, с. Паланка есть то место, где жила нескромная переселенка с острова Мило; она прекрасна и жива, как воображение пламенного, влюбленного Анакреона; власы ее как блестящий поток струящейся лавы; легкие сандалии и тонкое, прозрачное как облако покрывало составляют всю ее одежду.
Читатель, взор твой вероломен! Но бог с тобой, смотри, смотри, Ты видишь всё! Но будь же скромен И никому не говори! Гречанка юная не знает, Зачем ты смотришь на нее, Она от взоров не скрывает Богатство дивное свое! Но ты не в силах взор насытить, Смутил тебя нечистый дух! Злодей! ты ждал, чтоб день потух, Ты хочешь всё у ней похитить!6. «Поднявшись с цепи гор огромной…»
Бурю на море мне никогда не случалось видеть: должна быть ужасна! Я читал путешествие капитана Кука, но бурю в чистом поле мне случалось видеть. Вот как описывает ее бурный поэт;
Поднявшись с цепи гор огромной, Накинув мрачный саван свой, Старуха буря в туче темной На мир сбирается войной, Стихии ссорит и бунтует! Ее союзник ураган, Жестокий сорванец-буян, Свистит и что есть мочи дует! Что встретит, где ни пролетит, Всё ломит, рвет, крутит, вертит, Мутит, ерошит и волнует. С полей, с равнин, с лесов и гор, Взвивая пыль, песок и сор, По поднебесью тучей носит, И солнца ясные глаза, И золотые волоса Он дрянью пудрит и заносит! И вот, нахлупя капишон, Седую бровь как лес нахмуря, Несется черной ведьмой буря! За ней, пред ней, со всех сторон Крутятся тучки, Аквилон, Собравши ветров хор с полночи, Ревет в честь бури что есть мочи. Стучит, гремит, грохочет гром; Как льстец, змеею молнья вьется! В земле от страху сердце бьется! Но слабым ли моим пером…И т. д.
Тучи прежде времени угасили день; я не виноват, внимательные, добрые мои читатели!
7. «Окончив драку, шум и споры…»
Однако, я думаю, как скучно ему ездить всякий день по одной и той же дороге. Вообразите, что эта история продолжается с лишком 7 тысяч лет, не говоря о безначальности и бесконечности.
8. ЭСКАНДЕР
Дитя мое, мысль моя! кто тебя создал? не я ли? но часто ты мне непослушна, и дерзость твою я могу наказать лишь своею печалью!
Пределом сковать можно воздух, и воды, и свет; но тебя ни границы, ни цепи свободы лишить не возмогут, и тяжесть не сдавит!
Тебе так доступны пространство, и место, и время… Как часто желаю я сбросить всю тяжесть земную, чтоб вольно лететь за тобою, от мира до мира, от бездны до неба, от века до века, от смерти безмолвной до сладостной жизни, от слез до восторгов любви бесконечной!
С гранитной душою родился Эскандер; но чей он потомок — преданья не молвят.
Они его встретили юношей гордым, готовым и мыслить высоко и чувствовать сильно.
Приемыш Филиппа не видел отца своего в числе смертных; он в людях рабов своих видел;
Но гордое сердце родную любовь знать хотело — и избрал отцом он владельца Олимпа!
Седая скала над пучиной склонилась, как старец над гробом. На ней восседает Эскандер.
На запад высокие тянутся горы, как путь, восходящий на небо.
И море шумит: Эритрейские волны рядами несутся, и снова всю землю хотят покорить Океану;
Но скалы гранитною грудью набеги валов отражают.
Задумчив, глядит он на даль и на море; как будто впервые он видит и прелесть и мрачность природы…
Но в тех ли очах любопытство, для коих нет дивного в мире, которым давно всё знакомо?
«Чего я желаю? — сказал он. — Кого же ищу я на суше и море?
Аммона я видел… В устах чудотворного Нила мой памятник вечный… Мой след не засыпать пескам аравийским… Священные Гангеса волны дружину мою напоили!..
Пределы ли мира мне нужны? Себя ли хочу я поставить повсюду пределом?..
Иран и Индийские царства моею окованы волей; четыре пространные моря в границах победы и власти!
Я гордость сломил возносившихся слишком высоко, эфиром дышать не способных.
Цари предо мной — как пред небом титаны!
Ищу ль я покоя? — покой мне несносен: он тяжесть, гнетущая к недру земному!
Богатства я презрел; блестящие камни и злато — не солнце, не звезды!
Солнце и звезды я сорвал бы с неба, чтоб видеть их тайны и светлое море, откуда лучи истекают!
Я понял и пищу страстей, и жаждущих чувств упоенье;
Я видел, как явное горе завидует скрытой печали,
И презрел я смертных!
В шатре раздаются звуки песни.Веселые песни невольниц мне вечно, как вопли, несносны!
Кто пел бы приятно и с чувством для чуждых восторгов над гробом своих удовольствий?
Что радость без цели высокой? — мгновенье безумства.
Но радость великих — улыбка природы в минуту восстанья из бездны хаоса!
Любовь… привязанность к праху… чувство, достойное слабых творений!
Можно простить самовластью природы, рабом быть желаний, внушаемых ею;
Но сбывчивость их у людей ли купить за постыдные чувства?»
В шатре раздаются слова: Отец мой, твой голос взывающий внемлю! Для слуха он страшное слово твердит! Но скоро слезой окроплю я ту землю, В которой твой прах неспокойно лежит!Печальные звуки! они раздирают мне душу! Но Зенда прекрасна! За Зенду мне Бел не простил бы, если б жрецы были в силах и в мрамор холодный внушить свою злобу и зависть!