Рахель, твоя кровь в моей,Твой голос зовёт,Пасёшь ли Лавана [37] скот,Скорбишь ли, Мать матерей.Уйду я из дома вдаль,И станет мне крышей синьВ краю, где ветры пустыньТвою развевали шаль.Прямее нет колеи,Не смолкла твоя свирель!Как шла по песку Рахель,Так ноги идут мои!
Песнь сынов Кораха у зияющей бездны.Беспечный пикник от пустыни до моря.А бойцы между тем изнывают от скуки…Не предвестника здесь, а алхимика ждут,превращающего в серебродаже раковины в песке:деньги, деньги нужны!Песнь сынов Кораха…Пропасть видна…Почему ты молчишь, поэт и пророк?Ведь в час, когда у порога отчизныопасность стоит, по-разному бьютсясердца говорящих на одном языке —потому что провиденья нет.И ты сынам Кораха слова не скажешь,или нет у тебя топора, чтобы гниль сокрушить?Несчастны они, потому что не видятбеду, как не видят глазами затылок.Открой я уста – должны мои речиструиться, как кровь, из открывшейся раны.Должны быть подобны львиному рыкуи молоту, бьющему по наковальне.Иначе награда мне – только насмешка!Уж лучше я вставлю в рот свою трубку,зажму её крепко между зубами,и буду курить и молчать.
38
Традиция говорит, что сыновья знатного левита Кораха (в русской традиции – Корея), возглавившего бунт против Моисея: Ваикра (Числа), 16, в последнюю минуту раскаялись, избежав падения в бездну. Гринберг сравнивает руководство еврейского национального очага в Стране Израиля (20-е гг. прошлого столетия) с сыновьями Кораха, но есть разница: в отличие от библейских, современные поэту сыновья Кораха не видят, что находятся на краю пропасти. Еврейская традиция утверждает, что сыновья Кораха стали праведными людьми, и несколько псалмов Давида начинаются словами «Песнь сынов Кораха». Но здесь в названии – ирония Гринберга.
«И в долгом молчанье, курящемся дымом из уст…»
И в долгом молчанье, курящемся дымом из уст,жжёт совесть бессонная сердце моё.Так солнце горит сквозь туман, озарив окоём,И это – как Облачный Столп [39] и сияние Пламени в нём.И знаю я то, что судьба моих словподобна судьбе наковальни, безгласной, покамолот не занесён,пока отдыхает кователь: с прокуренной трубкой во ртусидит у порога Времён…
39
Облако, шедшее перед еврейским станом в пустыне. Бамидбар (Числа), 9:17.
«На судьбу моих неуслышанных слов…»
На судьбу моих неуслышанных слов,как на сталь наковальни, склоняю главу,и, как молот она,раскалённый и тяжкий, лежит.Где-то цокот копыт: в тишинеслышу медленный шаг коней.Эти кони недавно в бойгордых всадников смело несли…А теперь – не мчатся они,ковыляя, по рынку идут,ибо нет на копытах подков.Кони армии, поражённой в бою,так приходят домой: на нихтолько сёдла…Поводья висят,и ноги коней без подков…И я слышу медленный шагнеподкованных конских ног,а в кузнице – тишина.
«И штаб сынов Кораха есть, а в нём…»
И штаб сынов Кораха есть, а в нёмчёрный стол, покрытый сукном:кусок зелёной выцветшей тканилежит на столе, как повязка на ране.И всё по-прежнему в этом стане:Та же пустыня, как в дни Синая!Козни те же, как в дни Синая!И те же глаза глядят из глазниц,Но лика Моше [40] нет среди лиц!Здесь соблазняют народ тщетой,обманом красивым, речью пустой…А идол тот же – телец золотой.
40
Моисея.
«Но скупая британская почта в Сионе…»
Но скупая британская почта в Сионе —она только мелкие суммы приносит:пятьдесят тысяч,сто,а счастливая вестьо том, что надежды сбылись и расчёты,и деньги евреи шлют из-за моря,не приходит к потомству Кораха с почтой…И трудно сдержать им свою печаль,своё раздраженье и гнев…Потому что сто тысяч – это капля.Нужно больше, намного больше:миллион хотя бы, но каждый месяц.И будут тогда сыны Кораха кастой —ваятелями тельца золотого;и пожелтеют глаза смотрящих,когда им скажут: «Вот бог твой, Израиль!Умножишься и утучнеешь скоро!»И ослепит их блестящий идол:оставят они и забудут Бога,и голову позабудут и сердце.Благословят они щедрость рук,которые им каждый день дают,как будто в дар, их воловий труд…
«Я молод, и, как задира, горяч…»
Я молод, и, как задира, горяч,и если б рождён был в своей стране —волочиться за юбками и кутить,как многим поэтам, пристало бы мне.Пылает кровь, как зажжённая нефть,когда от вина веселье в сердцах,но скалам родины нашей нужнытоска вековая и кожа в рубцах.От Ибн-Гвироля [41] и до менямудрости горы, пайтанов [42] ряд;а у меня – шершавый стихпоэта, которому родина – яд.Сынам Кораха песнь: радость у них!
41
В русском произношении – Габироль; выдающийся еврейский поэт и философ средневековой Испании.
А вы удивляетесь: где мой пыл?Почему не скачет горячий конь? —Устал наездник, сошёл с коня…Если нет в идее отчизны огня —гаснет и мой огонь.Печаль моих братьев гнетёт меня,поэтому я коня осадил,на плечи груз мечты возложил,и, словно в гору, бреду без сил…А сейчас послушайте повесть о том,как человек становится псом.
43
Этот цикл был написан по следам жестоких нападений арабов на еврейские поселения в Стране Израиля осенью 1929 года. Нерешительность, проявленная официальным еврейским руководством, заставила поэта примкнуть к радикальным еврейским организациям (подробнее в послесловии «Разорванный талес Ури Цви Гринберга»).
«И вот, изнемог я среди умудрённых…»
И вот, изнемог я среди умудрённых,изрекая много красивых фраз,ткать покрывало для прокажённых,чтоб язвы их гнойные скрыть от глаз.Чтобы с трибун, довольны собой,они могли говорить с толпой.И я, оглушённый их слов раскатом,сказал: притупилось моё перо;я буду скоро, живым экспонатом,блестеть, как музейное серебро.Мой дед показал бы спину лукавым:мой дед не лоточником был, а равом [44] .И для меня великая честь,как дед мой порою, хлеб с солью есть.
44
Раввином.
«И снова день: вокруг Тель-Авив…»
И снова день: вокруг Тель-Авив,а у меня – овечий испугтого, кто видит не сочный луг,а улиц и переулков разлив.И даже язык молитвы и грёз,язык отцов меня утомил:весь город этот ко мне подступил,навис и давит, словно утёс.Куда бежать? Бреду, как изгой:вот банк стоит, а рядом – другой…Страна моя, родина скал и теснин!Тут море простёрлось, там – магазин,и я, неприкаянный, здесь один.
«И вот спускается вечер: в небе…»
И вот спускается вечер: в небесияет Давидова царства слава.А здесь, на родине, как на чужбине,шаги – как будто Девятого ава [45] .В харчевню я принёс своё тело:овцу, на которой штаны и рубаха,и ел, и тусклая лампа мигала,как человек, дрожащий от страха.И бедность и тайну, и труд сидящихза трапезой – из своего закуткапознал я, движенья их рук увидев,когда утих во мне голос желудка.Там Реувен говорил Шимону:«Электростанция эта – чудо!Вспять потечёт поток Иордана,и перед Ярмуком [46] встанет запруда.А в Наараим [47] – обед буржуйский,и деньги есть, но вот незадача:утром выходишь, как бык на пашню,а вечером – валишься с ног, как кляча…Но ничего…Скоро будет иначе!»
45
День национального траура в память о разрушении Иерусалимского Храма.
46
Приток Иордана.
47
Местность, где строилась первая в Стране Израиля электростанция.