Чтение онлайн

николь в черной кожаной куртке

николь ухмыляется, с сережками, как капли дождя

николь с глубоким вырезом и двумя цепочками на шее, худым лицом и высокой прической

николь черно-белая, врасплох

николь с челкой, в белой кофте

николь смеется, нечетко, радостно

николь скептичная, дружелюбная, посмотри, какие зеленые глаза

николь с полуоткрытым ртом, слегка напуганная, отсутствующий взгляд

николь скромная, в желтом сарафанчике

николь дерзкая, склонив голову набок

николь милая и безобидная, абсолютно готовая фотографироваться

николь с завитками, жемчужная цепочка, белое платье, почти свадебное, она машет

поначалу мы с мамой плетемся, как и полагается матери с ребенком, друг подле друга, к первой картине, дальше, ко второй, дальше, к третьей, дальше, но потом я решаюсь уйти на один-два шага вперед, она кивает мне, и вскоре мы теряем друг друга, вскоре и я теряю саму себя в этом космосе пропавшей без вести и вместе с тем чувствую себя в нем уютно, защищенно от

сначала похоже на фильмы о жертвах несчастного случая, когда теряют руку или ногу и невозмутимо ковыляют дальше или стоят, потому что шок так велик, что люди даже не соображают, как это с ними случилось и

йоханнес герман и его кошмарная ангелика стоят у кассы и немного погодя входят, хотя это ничего не значит, я не знаю, как реагировать, просто принимаю к сведению, как тот тип с таможни — жалобы Константина на прошлой неделе, видит она меня или ох боже боже она меня уви

я не настолько изворотлива, чтобы спрятаться за портрет, зайчиха в свете фар приближающегося грузовика, и тогда вот оно вдруг, прорвалось: желудок обрывается вниз, руки немеют, рот черствеет, и самое дурацкое клише становится оправданным: ноги мои из ваты, колени из каши, я боюсь рухнуть на пол, на попу, как чарли чаплин как

когда он примерно одновременно узнает меня и мою мать, хотя мы и не стоим друг возле друга, и так как он с ангеликой стоит ближе к маме, чем ко мне, они еще на шаг приближаются к ней. он тихо здоровается, протягивает ей руку, посылает мне дружелюбный взгляд, кивает, знакомя маму с ангеликой, мое сердце бьется громко и яростно в груди и горле, до самых висков — как штефани говорит, «падок», у нее падок у него падок, вместо «припадок», ей это кажется круче, эта сокращенная

если он и его корова сейчас еще и меня начнут обсюсюкивать, я задохнусь, и я без раздумий делаю первое, что приходит в голову

не-ет это не голова это тело

чтобы не загнуться, иду на абордаж и решительно — грохот-то какой в этом храме искусств — цокаю к ним троим, надеваю свою самую отмороженную гримасу и достаточно громко, так, что даже несколько людей оборачиваются, говорю: «о, как здорово, мой любимый учитель и, прости, ангела?», с гулькающим «г», как у госпожи меркель, и с легким повышением интонации на первом слоге, которая должна дать понять: вот я дуреха, и правда совсем забыла, как тебя, ворону, зовут.

нет: он ничего ей не рассказал, он просто не мог ей ничего рассказать, скотина, потому что даже она не настолько дура, чтобы суметь сыграть это слегка стеснительное, но дружелюбное: «Клавдия, привет», «я думал, ты болеешь!» говорит он с наигранным возмущением, маленькое шоу для моей мамы и своей пигалицы, он еще об этом пожалеет, ему не поздоровится, да я просто

у меня дар речи пропал, а ведь я как раз собиралась доиграть до горького финала сценку «стерва атакует». он трепещет теперь, оттого что дело выходит из-под конроля, и говорит поспешно и псевдовесело: «ну, я никому не скажу, ты хорошо поработала в этом году, тебе нужен заслуженный отдых, м-да… ну, желаю приятно провести время», «вам тоже», говорю я, словно

когда он удаляется и я как раз собираюсь со всей силы врезать ему острыми носками туфель по икрам, моя любимая мамочка произносит самую несусветную глупость, которую я когда-либо слышала: «очень приятный мужчина, нет, правда», дисциплинированно провожу с ней еще двадцать минут, то и дело встречаясь взглядами с крупнейшей сволочью всех времен и его очаровательной крокозяброй, чья поганая соскоморда меня

в машине, по дороге домой, мама спрашивает: «ты сегодня в хорошем настроении, даже свистишь! неплохо было на выставке, а?»

«да. незабываемый денек», говорю я и

дерьмо кругом дерьмо ненавижу

теоретически я понимаю, что мне не следует его этим грузить, что ему это не понравится, но к кому мне еще пойти? если об этом узнает штефани, то можно будет смело давать это в газету под названием «декадетская эпифания с траханьем».

короче, Константин.

он самым элементарным образом доказывает мне, что мое рожденное отчаянием доверие абсолютно оправдано: он не говорит всей этой ерунды, которую обычно несут в таких случаях попечители, типа «какая скверная история», или «ох-ох», или «что же нам теперь с тобой делать».

он просто задумчиво смотрит в свой грог, потом мне в глаза, он бледнее обычного, я вижу голубые жилки и покрасневшие глаза, кожа вокруг носа и на подбородке отливает молочно-белым, почти воском.

«это нужно прекратить, плевать, что будет, что ты станешь делать или не станешь, но ты должна ясно дать понять, что все кончено, без угроз, без мелодрам, четко и ясно».

«но ведь это не только его вина, все это, я к нему сама лезла вначале, практически соблазнила».

«меня не интересует, с чего началась эта глупость, меня волнует, что ты вытворяешь со своей юной жизнью», он встает и идет на кухню за особым шнапсом, я неуклюже плетусь за ним, как утенок, он позволяет обнять себя и порыдать навзрыд, когда я снова могу говорить, то признаю его правоту; он знает, что я действительно так думаю, как трудно действовать после этого, намного труднее, чем во всех прочих катастрофах последней недели, тошнота, страх, ненависть, не говорю Константину, потому что

открывает дверь, забирается внутрь.

«привет».

«привет».

«куда едем, клавдия»?

«к плотине».

«о’кей», но выжидающе, недоверчиво, с привкусом учительского порицания, которого я еще никогда за ним не замечала, молчим, всё едем и едем, мучительно скрипят дворники, когда становится ясно, что дождя не будет, я их выключаю, возле ив над плотиной останавливаюсь, отстегиваюсь, он даже не пристегнулся, да мне все равно, он может

поворачиваюсь к нему

«слушай, правда, йоханнес, честно, господи исусе, такого слабого спектакля, даже от тебя не ожидала, ты уже исповедался?»

он не выходит из себя, не начинает ныть, а просто смотрит сначала в окно, потом на меня и говорит: «когда ты позже обо всем этом вспомнишь, ты поймешь…» «эээ, нет, нет, нет, нет, со мной это не пройдет, йоханнес, ради моего собственного блага, вся эта хрень. если будешь лезть с этой ерундой», и естественно, со стороны кажется, что я сопли жую, а я просто вскипаю от гнева, «то можешь самостоятельно топать обратно домой, ты уже исповедался, я тебя спросила».