Чтение онлайн

«и что теперь делать?»

«ты еще раз позвонишь монополисту в Штутгарт», говорит он, вертя передо мной четырьмя конвертами, «и скажешь, что связь прервалась, на этот раз ты попытаешься с моим настоящим абонентским номером, правильным счетом и так далее».

это потерянные счета и предупреждения, я трясу головой: «и где они были?» строгая маска заговорщика сползает — мурун бухстанзангур, ай-ай-ай, — и возвращается взгляд обличенного плута.

«сними очки, выглядит по-идиотски», говорю я, чтоб он не забывал, кто тут хозяин, и потом набираю номер монополиста, о’кей

«ну вот пусть так и будет», говорит тина, и это, может быть, вообще самое безропотное в этот шизанутый день, это вот и дурацкие ароматные свечи, которые так любит штефани в последнее время и которые мне, естественно, без конца напоминают о моем бывшем тайном любовнике, защита тины, вот до чего дошло, штефани делает жеманный жест рукой: пожалуйста, если деточка хочет, и доро, и ясмин смущенно отводят глаза, можно считать, что все путем, я утвердила текст, и больше мне ничего не надо делать для этой дурацкой выпускной газеты, мне надо выйти, у меня прыщ вскочит, если я и дальше останусь торчать тут с этими овцами и их бестолковым проектом — тут к штефани, как назло, подлетает засада карин: «но у нас мало места, и мне кажется, следует обсудить, может ли клавдия разбазаривать его какими-то отрывками из каталогов и прочих статей по искусству, это ведь не ее собственная газета, если бы это был ее текст…» я слышу, как огрызаюсь, еще не успев решиться: «однако это ЧАСТЬ моих текстов, и точка, это относится к рубрике, к эпифаниям, как, ну, особо длинный эпиграф или… я хочу сказать, если бы публиковали рисунок, куда кто-то что-то вклеил, и это тогда уже не чисто рисунок, а…» «коллаж», приходит мне на выручку тина — и впрямь худший день моей жизни, но я продолжаю: «вот именно, коллаж, то вы же не стали бы требовать, чтобы вклеенную часть вырезали из-за того, что она не принадлежит художнице — или стали бы?»

«но в этом есть что-то такое зазнайское, и это так длинно, это правда длинно, Клавдия», штефани лезет ко мне как мамочка, словно

«говоришь так, будто я слабоумная и сама не знаю, что текст длинный, естественно, текст длинный, для того чтобы его долго читали, чтобы делали паузы, останавливались и думали: о чем это мне говорит?»

«мне это говорит о том», она набирает воздух, и еще до того, как штефани договаривает предложение до конца, я уже знаю, что это может быть только какая-нибудь гадость, «что ты потихоньку становишься, как твои родители, я имею в виду, из каталога по искусству! совсем уже! это выпускная газета, а не «франкфуртер альгемайне»! кто вообще такая эта Йоханна раух? какой смысл в этом брутерсе, или как там его, какое отношение это имеет к нам, к нашему выпуску?»

я могла бы кое-что ответить, а могла бы и просто-напросто весь текст еще раз вслух зачитать:

должно быть, это нормально, что уже четыре года, после того как я, что называется, сделала себе имя портретами николь и мои работы продаются, мои связи с внешним миром чаще устанавливаются и поддерживаются посредством искусства, в известном смысле у меня всегда так было, только теперь это мое собственное искусство, меня это все еще поражает, без всякого кокетства, долгое время я пыталась выяснить свое отношение к моей сломанной жизни, к вяло текущим годам, к местам, где приходилось работать, к проблемам в семье засчет своего рода неизбежной идентификации с другими художниками, в бротарса я хотела буквально влезть, он для меня одной жил и творил — да, но меня, собственно, так и не сотворил, если приглядеться, я, к примеру, совершенно не знаю, прав ли штефан риплингер со своим, конечно же, чудесно заостренным словцом, говоря, что бротарс является единственным художником диалектического материализма, разумеется, он был тем, кому пришлось заранее пережить проблемы моего поколения: он уже не мог быть коммунистом, потому что эта игра была проиграна, но и не мог еще стать частью новой медийной богемы, не разыгрывая из себя самым дурацким образом пионера, он ведь сначала состоял в коммунистической партии, потом был поэтом, потом художником и между делом четыре раза успел стать отцом, если вместо «коммунизм» написать «феминизм», то получится моя биография. только у меня она так четко не прослеживается. хотя, возможно, слишком рано говорить об этом — ведь бротарсу было сорок, когда он решился, на что? стать художником, это обычные слова, но в его случае — чудо, потому что он установил такие узкие границы и попал в точку; в конце концов, для него это было нечто необыкновенно обыкновенное, общее, если я правильно понимаю, глядя на все из сегодняшнего дня: он хотел просто еще раз увидеть, правильно ли, что человека так отделывают, смывают, сортируют, или можно хоть где-то заметить, что ожидалось нечто большее, что люди все же где-то проявили свой человеческий потенциал, во всей этой несотворенности, которой мы мучимся. оттого он и создает все время следы, я бы сказала, вплоть до эксклюзивного создания следов предметов, действий и начинаний, у которых по ту сторону этих следов нет никакого онтологического статуса, в этом мне сначала просто хотелось подражать ему — я даже, впечатлившисъ «contrat propose par le service financier du departement des aigles concernant la vente d’un kilog d’or fin en lingot» [53] 1971 года, к тому же и год моего рождения, купила одну унцию чистого золота с первого гонорара за статью в американском художественном журнале, в фирме «драгоценные металлы гереус» в ганау, точно не зная, как мне сделать произведение из намека на бротарса. и тогда я познакомилась с николь, через пауля. и хотя бы тут сразу поняла: это было моим золотом чистым, моим орлом и моей скорлупой яичной, теперь я по-настоящему могла начать разыгрывать из себя бротарса.

я могла бы это зачитать, хотя и сама не знаю, кто такой бротарс, и даже у Константина, вероятно, не смогу справки навести, несмотря на то что этот парень и был коммунистом, потому что искусство не интересует Константина, в любом случае не такое, я уже по одному имени «бротарс» вижу, хотя, с другой стороны, оно не так уж отличается от «мурун бухстанзангур» — но не знаю, какую-то струнку во мне задело: не только то, что этот текст вдохновил меня писать строчными буквами, против чего штефани уже высказалась, но в итоге так и оставили, потому что другие все же прощают мне мои «выпендры» (штефани) как неофициальной писательнице своего года выпуска

несмотря на эту писанину строчными буквами, которая — сама не знаю почему, но ведь и не все надо уметь объяснять — сразу привлекла мое внимание, когда я впервые увидела текст pay х в каталоге; прозрачность— вот что трогает меня больше всего и что «вся эта несотворенность, которой мы мучимся»: именно так.

«печатайте или выбрасывайте, но если вы это не возьмете, если вы это вырежете, то и остальных моих текстов вам как ушей своих не видать»,

засим я поднимаюсь, поскольку впервые все молчат (только тина вздыхает, как вздыхают, когда упрямствует непослушный ребенок, — как глубоко она хочет в задницу штефани, моя новая защитница?), встаю с пола, сгребаю куртку и прочие вещи и не простившись ухожу. только на лестнице перед испанцем успокаиваюсь, пока горячее солнце жжет мои голые плечи и щекочет спинку носа.

зачем штефани это делает? ответ, конечно, до боли прост: из-за ее ральфа. он не встретится с ней до тех пор, пока она не образумится, так он на это смотрит, она мне даже прямо вчера сказала, какой вывод она из этого делает: он от меня чего-то хочет, «или у вас с ним уже что-то есть, да мне и все равно, подло это и мелко, клади, даже знать этого не хочу», с логикой у нее всегда все в порядке было, мартышка глупая, чтобы у меня что-то с ральфом? с этим помятым ральфиком-пальфиком, наркобароном и молчуном, которого мы обе

поэтому не только возможно, но и очень вероятно, что Константин — черт. не тот самый черт, но один из многих, бывших сынами Божьими, существ-духов, путавшихся с дщерями человеческими, а потом вышвырнутых вон вместе с Люцифером, денницей, сыном зари, гордецом, очень глубоко павших, я, возможно, уже жила однажды, одной из этих дщерей человеческих, о которых читаем в бытии 6,1–8 (сравни также послание иуды 6), и Константин, принявший это имя, дабы насмеяться над первым императором, собравшимся политизировать христианство, забрал меня, вероятно, из ада в свою земную миссию и соблазнил на то, чтобы безбожными деяниями — секс с учителем, исследование запретных тайн арф ангельских американских военных сил, систематичное неуважение отца и матери — потрясти моральный порядок человеческого мира, рядом с чем абсурдное состояние погоды вокруг меня лишь внешний рефлекс — и теперь рассыпаются снежные кристаллы, осколки, становятся концертом бенгальских вспышек, и меня, в состоянии ещенебытия, молодости, перехода, всё пытается раздавить, сжечь, прах должен

гром надвигается на меня как скала, раскатывается в небе над облаками, формы которых обусловлены и установлены haarp, а потом начинает идти дождь из жидкого металла, цвета загубленных

и зубы мои тают как воск

сиять самой вопреки всему этому свету и злу великому?

нет, ну месяц назад я дико переживала, куда пропали мои месячные и, может, я уже беременна, а теперь кровь хлещет из меня, как из свиньи резаной, и это тоже плохо, надо бы

я начинаю расклеиваться, вот в чем проблема, растекаюсь в красную жижу — меня никогда и не было, я всегда это знала, меня выдумал Константин мурун старик, испек в духовке haarp, но теперь уже неприлично растворяться

только сегодня утром, почистив зубы, я сплюнула, и вышла не пенная слюна, а темно-красная, маслянисто-черная густая субстанция, теперь же и из носа кровь все утро, даже не совсем красная, скорее оранжевая, искусственная как маркеры или красители, точнее: оранжевая, как драже «тик-так», ведь есть же апельсины сорта «blood orange» [54] , всё как на пластинке ральфа, эта немецкая группа с безумным названием «perzonal war» и названием их альбома: «when times turn red» [55] , точно, и теперь вот здесь в коридоре, в золотом свете солнца, посреди танцующих частиц, едва могу идти, джинсы слишком тесны, что за хрень такая, меня косит вправо на рисунки первоклашек, замечаю влажность, эти слишком узкие джинсы тоже были не лучшей идеей, о господи, я опускаю взгляд, черное пятно, и на штанинах и на полу, я шлепаю по собственным красным лужам, и ляпаю рисунки кровавыми руками, и скольжу, как на коньках, у меня брызжет из носа и бурлит в горле, я падаю вперед и хочу кричать, но выплевываю лишь чернильно-черную кровь и хватаю-глотаю — и, наконец, просыпаюсь.

боль, будто виски зажали горячими болтами, в животе судорога, я дрожу и потею, блин, какой омерзительный сон, истечь в коридоре кровью, из всех отверстий, из каждой поры, облиться кровавым потом, сворачиваюсь калачиком в позу эмбриона, меня трясет еще пару минут, потом немного успокаиваюсь, меня мутит и выворачивает, очень страшно, сердце из груди вон лезет, потом просто галопом скачет, потом стучит молотом и очень медленно успокаивается потому что

опять мне больше чем просто страшно, я смотрю на часы: двадцать минут пятого и спать не тянет, иду в ванную, тампон действительно пора сменить, но о фонтане крови и речи быть не может, все, как всегда, убого, даже с зубами, соображаю я теперь, было только во сне, ретроспектива утра, которого не было, — удостоверившись в этом, встаю перед гигантским зеркалом и упрямо чищу себе зубы, потому что во рту привкус куриных перьев, десны не кровоточат, вкус приятный, с ментолом.