Поговори со мной. Живые истории про детей и взрослых
Шрифт:
Ноги исчезают, слышен тяжелый прыжок – Тёма приземлился. Через некоторое время ворота со скрипом впускают нас на родной участок.
Я провожу с ребятами весь отпуск и возвращаюсь в Москву. Изредка выбираюсь на дачу – и вновь мы с Катей, задрав головы, наблюдаем, как Тёма карабкается на забор.
И снова, в который раз, он замирает на самом верху и спрашивает:
– Нин, кому молиться-то? Я забыл.
– Николаю Угоднику.
– Ах да! Точно!
Тёма и Соня
На даче мы дружили с семьей местного священника отца Андрея.
Его трехлетняя дочка Соня очень интересно играла с детьми: она попросту все игрушки, и свои и чужие, сгребала к себе в кучу.
Не из жадности, а скорее из-за какого-то непонимания, как играть вдвоем или втроем. В то лето, к сожалению, у меня появилась скверная привычка: прежде чем на кого-то пожаловаться или кого-то (увы!) осудить, я прикладывала руку к груди и со вздохом говорила: «Прости меня, Господи, грешную!» А дальше сообщались «новости».
Мы с Тёмой идем через базарную площадь. Мы устали – с утра были на службе, а потом зашли в гости к батюшке с матушкой и засиделись. Тёма долго идет молча. Затем вздыхает совсем по-взрослому и произносит: «Надоела мне эта Соня!» Потом, помолчав, добавляет очень серьезно: «Прости меня, Господи, грешного!»
Я рассказываю об этом отцу Андрею. Он лукаво смотрит на меня и говорит с улыбкой: «Где-то я это уже слышал!»
Катя, Тёма и я
Ранним утром мы (Катя, Тёма и я) направляемся на службу в кладбищенскую церковь, расположенную далеко от нашего деревенского дома.
Мы с Катей идем молча и спокойно, Тёма же все время подпрыгивает, причем каждый раз по-новому, по-особенному: то отталкиваясь двумя ногами, то, повернувшись правым боком, прыгает справа налево, то – наоборот.
– Тёма, чего ты прыгаешь-то? – говорю я очень недовольно. – Лучше думай, что отцу Андрею на исповеди будешь говорить.
– Знаешь, Нин, – на этот раз ему удается подпрыгнуть еще выше, – у меня три греха, и я их помню. Первый – топор без спроса взял, второй – бабушку не слушал, третий – нехорошее слово сказал.
И Тёма снова отталкивается от земли. А я сразу понимаю, почему ему, идя в храм, так легко подпрыгивать, а мне так тяжело передвигать ноги.
Выхожу из нашей дачной калитки и вижу: толстый мальчишка лет двенадцати и две очень маленькие девочки умирают со смеху.
У мальчишки на правой ноге сандалия нормального размера, на левой – туфелька, видимо, взятая у подружки, и он хочет побежать в этой неудобной паре. А одна из девочек пытается надеть его обувку, и от смеха они не могут сдвинуться с места.
Светит яркое, но еще ласковое солнышко. Только начались каникулы. Эти дети приехали на дачу, встретились с друзьями, которых не видели целый год.
Серая Москва со свинцовым небом, надоевшая детская площадка и, конечно, уроки, уроки и уроки остались позади. И не важно, над чем смеяться и во что играть. Главное, что не надо ходить в школу, главное, что с тобой твои друзья, которые так же рады тебе, как и ты им…
«Ах, какие же вы глупыши!» – думаю я. И мне вдруг становится грустно, что не бегать мне больше наперегонки беспечной птахой.
Тёма и Андрей Болконский
– Ты только попробуй, – уговаривает меня сестра, – дорога гладкая!
– А собаки? – уныло спрашиваю я, чувствуя, что поддаюсь.
– Мы поедем другой дорогой, там нет собак! Моей сестре легко говорить, она мастер спорта и с пяти лет играла с братом во все мальчишеские игры, а я… Да, я не боюсь этого сказать, я плохо езжу на велосипеде, особенно по дачным закоулкам. Все время падаю, а если учесть, что у меня очки…
Мы все наконец садимся на велосипеды. В корзине у Тёмы едет трехлетняя Маша. Подпрыгивая на своем «Школьнике», я вспоминаю рассказ Юрия Башмета о приятеле-пианисте, который вырос на берегу моря, но так и не научился плавать. И это правильно, думаю я, и это нормально! Все великие люди…
– Нина, – обрывает мои мысли Тёма, – у тебя руль задом наперед!
Разворачиваю руль на 180 градусов. Мог бы и пораньше заметить, думает только о себе! Так, о чем это я?.. Да, о Башмете. А если вспомнить Михаила Ивановича Глинку, слабого и болезненного, боящегося сквозняков… А-а-ах! Вместо дороги я вижу небо, большое и чистое. Почему-то сразу вспоминаю князя Андрея Болконского и Аустерлицкое сражение. Наверное, потому, что я, как снаряд из пушки, вылетаю из седла велосипеда вперед на дорогу.
Смеются все, даже маленькая Маша. Я поднимаюсь с земли (больно!), молча, с большим достоинством, не глядя на родственников-мучителей, разворачиваю велосипед и иду назад к даче. Идти долго. Они тоже слезают и идут за мной. Едет только Маша в корзине. Все молчат, не сводя взгляда с моего лица. Боятся опять засмеяться?
Тысячу раз правдиво Евангелие: «враги человеку домашние его»… И еще: «претерпевый до конца спасется». Да, я буду терпеть. О-о-ох! Если бы Тёма меня не подхватил, я бы точно упала снова – на этот раз в канаву.
Тёма – «Король Лир»
Родители Тёмы, моя сестра и ее муж, могут только изредка приезжать к нам на дачу. Но зато сколько радости приносят их приезды.
Конечно, одна из главных радостей – это подарки, которые привозят папа и мама. Обычно отец дает ребятам немного денег на сладости.
Они их сразу прячут в круглые жестяные коробки из-под леденцов (у каждого своя коробка). С этого момента с коробкой уже не расстаются: за обедом кладут рядом с тарелкой, ночью – под подушку. Трата денег тщательно обдумывается.
У деревенского киоска, где продаются чипсы, сникерсы и тому подобное, наблюдается такая сцена. Пятилетний, не умеющий читать и считать Тёма и восьмилетняя «образованная» Катя (вполовину выше своего худенького братца) горячо обсуждают покупку. Вернее, обсуждает Катя. Размахивая руками, убеждает в чем-то брата. Тёма сосредоточенно думает. Ему нередко приходится страдать от хитростей старшей сестры. Наконец он решается.
– Ну что я могу здесь купить? – кивает он на витрину.
Катя опять начинает говорить. Я вижу только ее спину и косу, которая покачивается то в одну, то в другую сторону. Мне становится скучно смотреть на маленьких жадин, и я отхожу к другому киоску.