Поговори со мной. Живые истории про детей и взрослых
Шрифт:
Длинный жаркий деревенский день заканчивается.
За каким-то делом прибегаю из огорода в прохладный дом и вижу удивительную картину.
Надо заметить, что с самого раннего детства наш Тёма плакал как-то по-особенному. Слезы у него именно выкатывались из глаз, а не текли по щекам, как это обычно бывает. При этом Тёмины слезы были круглые, как горошины или как градины, выкатывались очень быстро, одна за одной, и весь облик Тёмин производил до того горестное впечатление, что сжималось сердце. Сейчас, правда, Тёма плачет очень редко и очень обыкновенно, как большинство людей.
Тёма стоит на коленях перед старой табуреткой. На табуретке лежат смятые бумажные деньги. Бритая Тёмина голова (на лето его всегда стригут «под ноль») качается из стороны в сторону. Из глаз катятся огромные слезы-горошины. Тёма немного подвывает.
У него получаются как раз такие звуки, которые поет наш церковный хор в начале хоровой репетиции: «И-и! О-о! А-а!»
– Тёма, что случилось?!!
Тёма продолжает качаться, потом легонько стукается бритой головой о табуретку и вдохновенно восклицает:
– Вот и все, Нина! Вот и все, что у меня осталось!!!
Оказывается, хитрая Катя вновь надула младшего брата. Тёма, не умея ни читать, ни считать, доказать Катино плутовство не может, но при этом ясно видит, что конфет куплено мало, а денег почти не осталось.
Мне хочется смеяться и при этом очень жалко мальчишку. Кажется, что, будь я сейчас на спектакле, где играет Иннокентий Смоктуновский, я услышала бы такие же горестные вопли и увидела те же трагические жесты, как и у нашего «страдальца».
«…И нет спасения?.. О, у судьбы я в горьких дурачках…»
Вымоленная лягушка
Наш участок окружен небольшой канавой – чтобы вода не скапливалась на грядках. Канава вносит много разнообразия в детскую жизнь. Там плавают длинные червяки, иногда барахтается жук-пожарник, а порой – что особенно ценится! – может прятаться лягушка.
Уже второй час почти неподвижно, на корточках Катя с Тёмой сидят у канавы и смотрят в мутную воду (ночью шел сильный дождь).
– Нина! Помолись, чтобы мы лягушку поймали!
Я молчу, потому что ужасно сердита: вместо того чтобы помогать полоть сорняки, они занимаются ерундой!
– Нина! Ты плохо молишься!
– Знаете что?! Вам нужна лягушка, вы и молитесь!
Проходит некоторое время. Вдруг лягушка (она, видно, давно сидела на дне канавы) обнаруживает себя. Тёма вытаскивает ее сачком и торжественно несет к старой бочке у забора. Бросив лягушку в воду, ребята наблюдают за ней.
Я тоже отрываюсь от грядки и иду смотреть на пленницу. Очень крупная, она сидит не шелохнувшись. Мне становится жалко беднягу. Переключив ребят на другое занятие, я вытаскиваю лягушку и смотрю, как она скрывается в траве.
Усвоил
У нас на даче нет громоотвода. И если гремит гром, гроза и идет дождь, мы должны выключать свет, телевизор и радио.
Сидим в темноте: попробуйте в эти минуты удержать ребят в спокойном состоянии, вы сразу поймете, как это нелегко.
– Нин, расскажи что-нибудь. Только не про Бога!..
Что рассказать, если с утра ты был в парнике, затем готовил обед, мыл посуду на улице (у нас нет горячей воды), затем опять парник…
Но все равно нужно рассказать что-нибудь. Начинаю почему-то говорить о Петре I, о его сестре Софье, о бунте стрельцов. Я так увлекаюсь, что даже не слежу за ребятами. В тот момент, когда я красочно описываю сцену стрелецкой казни, Катино ровное дыхание дает мне понять, что она давно спит. Тёма, дождавшись наконец паузы, сонным голосом говорит:
– Нин, давай спать, уже поздно!
Разочарованная, ложусь в постель и долго ворочаюсь, не сплю.
Утром требовательно звонит будильник. По утрам на даче мы делаем летнее школьное задание и стараемся, чтобы ребята не залеживались в постели.
Тёма с трудом отрывает голову от подушки:
– Это не будильник! Это утро стрелецкой казни!
И закрывается одеялом.
Дар слова
Мы с Катей бредем по Измайловскому парку. Собираем листья и желуди для поделок. Разговор заходит о храме. Катя уже год отказывается ходить на исповедь и причастие.
И вдруг в этом парке у меня открывается дар слова. Я вспоминаю случаи из своей церковной жизни, вспоминаю прочитанное… Легко нахожу слова, понятные девятилетней девочке. Она молчит, лицо ее серьезно.
Мы приходим домой, аккуратно складываем свои находки, ужинаем. И вот когда я стелю постель, мне в голову приходит неожиданная мысль.
– Катя, – спрашиваю я осторожно. – А когда мы с тобой гуляли по парку и говорили о храме, ты поняла, о чем я говорила?
Катя спокойно и доверчиво смотрит на меня:
– Знаешь, Нин, я ничего не поняла!
Ночной разговор
Да, бывают в жизни светлые минуты! Например, когда племянник обращается ко мне как к авторитету по богословскому вопросу. Тёма спрашивает меня:
– Нин, какое оно, это Царство Небесное? Все думаю про это и никак не придумаю!
Я начинаю говорить. Говорю хорошо и долго, привожу из жизни святых примеры, один ярче другого. Катя давно уже спит, она всегда засыпает первой. Тёма еще ворочается.
– Знаешь, Нин, – говорит он вдруг, решительно перебивая меня на очень красивой фразе, – давай спать! Уже двенадцатый час!
Оскорбленная, я переворачиваюсь на другой бок, лицом к стене.
Умная Маша
Мы с Машей сидим на кухне. Маше два года и пять месяцев. Она пообедала, и ей дали несколько конфет. Мне хочется приучить ее делиться с другими, и я прошу:
– Дай мне, пожалуйста, конфетку!
Маша с удовольствием жует и важно отвечает:
– Неть! Масе надо!
Я возмущаюсь:
– Ишь ты какая! Ты ешь, а я что буду?!
Немного подумав, Маша спокойно отвечает:
– Сюп (суп)! Сюп!
Машка взрослая
У Маши юбилей: 10 лет. Для нее и подружек устроили небольшой праздник в детском кафе. Звоню на следующий день, поздравляю. Она подробно рассказывает, что ей подарили. Потом спрашивает:
– А ты где?
– В санатории, в Кашире.
Маша голосом сиротки тоскливо тянет:
– Ни-ин! А ты мне привезешь что-нибудь из Каширы?
Некоторое время спустя я напоминаю Маше эту историю.
– Ну-у, – говорит она, – тогда мне сколько лет-то было?