Погребенные
Шрифт:
– Ты запуталась, Аника.
– В материнской пуповине ещё при рождении.
– Я бы не переводил эту тему в шутку.
– Ты вообще не умеешь шутить, – глупо улыбнулась я.
Несколько секунд Алекс молчал, со странным выражением лица что-то обдумывая. Рука, которая легонько поглаживала моё колено, внезапно напряглась, и он произнёс почти шёпотом:
– Прежде чем мы двинемся дальше, и ты наконец начнёшь мне доверять, я хотел…
– Я доверяю тебе, Робинс, – выпалила я, сжав его пальцы. – Дело в другом… я просто боюсь напугать тебя, маму, Чарли. То, что происходит… это больше не просто кошмарные сны.
– Аника…
– Нет, ты не понимаешь, Алекс, – настаивала я, где-то на задворках сознания проматывая последнюю сцену в особняке. – Это не шутки. Твой научный интерес…
– Дело не в научном интересе, – резко перебил он. – Дело в тебе. Ты нравишься мне, Аника. То, что ты отдаляешься, не успев толком приблизиться, пугает меня гораздо сильнее, чем трудности, с которыми нам предстоит справиться.
Я замерла, не зная, куда себя деть и как реагировать. Какие-то скудные остатки здравого смысла расплылись в туповатой улыбке девушки, которой впервые озвучили, хоть пока ещё и скромные, но чувства.
Теперь ворсинки на ковре теребила уже я и всё думала о том, какой парой мы могли бы стать. Скорее всего, хорошей. Этот вывод был не новым и вполне очевидным. Чтобы описать Алекса Робинса, напрашивались только хорошие слова. Чего нельзя было сказать обо мне, жабе, пропустившей важное событие в жизни человека, который ждал и искренне желал, чтобы я находилась рядом.
Я и находилась рядом, но не с ним. В том тёмном кабинете, подслушивая тайны французской знати, я была с Габриэлем Эттвудом. Последние несколько дней я была с Габриэлем Эттвудом, и чтобы мне там ни думалось об этом индюке, он каким-то незаметным образом стал важной частью моей жизни.
Опуская все минусы, а у этого подозрительного типа их было навалом, рядом с Робинсом Эттвуд имел одно очевидное преимущество: он знал, что делает. Чёртов придурок, похоже, знал вообще всё на свете, и, хоть и не без истерик, давал мне ответы на целую кучу вопросов. Важность этого оказалось невозможно отрицать. Как и то, что разобраться с видениями превратилось в первоочерёдную задачу для меня и вообще единственный смысл жизни.
Однако в этом мире жила и другая Аника. В прошлом – избалованная дочь богатого отца, в настоящем… по правде говоря, я не знала, кем теперь стала. Ярлыки и социальные статусы отпали сами собой, и я просто потерялась. Но Робинс-то нет. Словно каменная глыба, немного неуклюжий и неловкий, но добрый и заботливый, он не терялся, не хитрил и не пугал.
Я сидела с открытым ртом, пока в голове происходили тяжёлые вычислительные процессы, а затем, оборвав саму себя на середине мысли, схватила Алекса за ворот рубашки и притянула к себе.
XIX
Я проснулась посреди ночи, терзаемая сильной жаждой. Окно с видом на пустующую улицу, обволакиваемую преддверием рассвета, оставалось открытым. Тянуло утренней прохладой и ароматом булочек из пекарни под домом. Париж активно готовился к пробуждению, хоть и заснул всего на два или три часа.
Потерев глаза, первым делом я потянулась за телефоном. Мне снова снились кошмары, и они изменились. Стали ярче, громче, но в то же время уже не вызывали ужас, заставляющий вскакивать в холодном поту. Я словно стала частью мира, в который проваливалась по ночам. Возможно, именно поэтому к утру вспоминать сны стало труднее. В целях отслеживания динамики, мы с Алексом договорились, что я буду их записывать.
В заметках насчитывалось уже как минимум пятнадцать остросюжетных документалок. Пятнадцатое июля две тысячи двадцать третьего года. Я разблокировала телефон, чтобы записать ещё не выветрившиеся из головы обрывки.
– Тушканчик. – Человек, чьё лицо походило на смазанное пятно, отодвинул стул, помогая мне сесть.
В тёмной комнате царило оживление. Гремели ложки и тарелки. С другого конца стола прокричали:
– Давайте за стол.
Незнакомец позади подтолкнул меня, и я повалилась на пол. В ту же секунду перед носом возникло блюдо, накрытое большой серебряной крышкой. Пахло странно: чем-то кислым и сырым…
Я подняла голову, чтобы познакомиться с «родственничками», но как и в предыдущие разы вместо лиц увидела лишь смазанные пятна. Стены, на которых что-то висело, да и в целом весь интерьер, напоминали мазки разбавленной водой акварели. Всё вокруг пребывало в расфокусе. Стол и приборы, вдруг оказавшиеся в моих руках, – единственное, что я видела чётко.
– Тушканчик, почему ты не ешь? – Кто-то положил руку мне на плечо, но я ничего не почувствовала: ни холода, ни тепла его тела.
Кажется, мой рот сам улыбнулся в ответ на чьи-то слова, а потом я обратила внимание на блюдо. Сердце ещё пульсировало, когда руки помимо воли сжали вилку и нож и начали разрезать его. Под давлением горячая кровь хлынула в разные стороны, но вместо того, чтобы заорать или грохнуться в обморок от ужаса, я, похоже, снова улыбнулась…
Широкая, способная сплющить мою голову одним движением ладонь легла на плечо. Я, переваривавшая сон с занесённым над клавиатурой пальцем, едва не обделалась от ужаса.
– Что снилось? – с закрытыми глазами поинтересовался Алекс.
Наверное, я пробормотала нечто невразумительное, поскольку он приоткрыл один глаз, оценивая моё состояние.
– Снова?
Он имел в виду «снова сердце?». Сердца и тот, кто обзывал меня тушканчиком, превалировали в новой разновидности кошмаров. Всю прошлую неделю я и мой воображаемый родственник гуляли по тёмному, почти полностью лишённому красок лесу.
– Сколько до восхода? – спрашивала я, языком перекатывая во рту чёрную травинку.
– Совсем скоро, – отвечал размазанный силуэт, ориентируясь по часам.
Я легла на спину, и Робинс, с которым мы случайно начали встречаться, сграбастал меня в охапку, притягивая к голой, местами волосатой, но подтянутой груди. Уткнувшись носом в небольшое углубление у основания шеи, украшенное родимым пятном в форме почти идеального треугольника, я пробормотала:
– Вставать скоро. У меня занятия, надо купить маме подарок, а ещё меня наконец-то пустят к Кайле. Она вроде бы оклемалась, и её скоро выпишут из больницы.