Чтение онлайн

– Возьми у меня кредит процентов под 20. Очень выгодный кредит.

– Ну зачем мне кредит?

– Как зачем, сейчас все берут кредиты. У тебя есть свой бизнес?

– Есть.

– Возьми у меня миллионов сто. Найми себе директора. Договорись с ним за 10 миллионов отступных, чтобы он годок-другой посидел в тюрьме. Остальные переведи себе за границу и живи потом припеваючи, загорай на Канарских островах. Это сейчас так стало модно.

– Мне так не надо. Это же форменный грабеж, – сказал Чижиков. – А тебе-то какой интерес?

– Я получу провизию с этих денег. Наберу таких, как ты, с десяток-другой, пущу банк под откос и присоединюсь к тебе на Канарах.

– На нарах ты присоединишься.

– Смешно сказал. Но я тебе смешнее скажу: в нашем государстве обманывать нельзя. Можно только грабить. Еще помянешь мое слово.

– Нет, я так не хочу.

– Даже под 19 процентов? Это я тебе как другу предлагаю. Другому кому – ни за что.

– Нет.

– А под 18? Неблагодарная ты свинья.

– Нет, не надо.

– Ну ты и жмот, – с явным огорчением сказал Трефф. – Тебе по дружбе предлагают сразу то, чего ты сможешь достичь лет минимум через десять, причем упорным, утомительным трудом и бессонными ночами – с целью нажить копейку и перегнать деньги за границу, чтобы там провести остаток своих дней. Наращивание оборотного капитала ему подавай вместо 90 миллионов в кармане уже сейчас. Ты не жмот, ты, приятель, дурак. Потом помянешь мое слово.

Чижиков покраснел, что было с ним нечасто. Он мужественно сносил оскорбления. Иной раз ему хотелось встать и уйти, но такое малодушие противоречило его убеждению: он всегда стремился довести дело до нужного ему финала, а для этого надо было стерпеть. И это вовсе не факт, что в другом банке его не ожидало бы то же самое. Но самое ужасное заключалось в том, что Трефф был прав. Все его собственные планы сводились к одному – заработать и зажить на широкую ногу за границей. Но не так примитивно и пошло, как предлагал ему банкир. Наш Павел Иванович был в какой-то степени романтиком.

– Так что тебе надо, если не кредит?

– Понимаешь, я хочу открыть счет на себя, но чтобы люди, перечисляя деньги, не знали, что они перечисляют их мне.

– Я же сказал, что ты жулик.

– Я никого не обманываю и не собираюсь. Это будут добровольные перечисления.

– Нашел дураков?

– Я бы сказал, это пожертвования.

– Как, например, на детей Анголы и Мозамбика?

– Ну, что-то вроде того, только без дальнейшего адресата, а будут накапливаться у тебя в банке, пока я их не заберу.

– Ага, имя свое светить не хочешь, чтобы потом не побили?

– Как раз не поэтому. Просто имя у меня не солидное.

Чижиков! Ты бы деньги Чижикову перечислил?

– Ни за что.

– Вот и я о том же. А если фамилия Добронравов или доктор Краснов – тогда другое дело.

– А еще лучше немецкая фамилия – Остерман, Мених, Вебер, Трефф.

– Именно.

– С каждого перевода три доллара, – подытожил банкир.

– Это грабеж!

– Жулик.

– Бандит.

– Аферист.

– Доллар.

– Два.

– Не могу. У меня большие накладные расходы.

– Два.

– Доллар.

– Доллар и кредит под 20 процентов.

– Доллар, кредит, но проценты с депозита.

– Доллар, но процент с депозита как со срочного вклада мой.

– По рукам.

– По рукам! Ну ты, брат, и аферист.

– От бандита слышу.

Они снова ударили по рукам, обнялись, расцеловались и пошли в соседний ресторанчик «Моцарт у Сальери» обмыть сделку, в результате чего Чижиков забыл свой синий шелковый шарф с золотыми огурцами, подаренный одной дамой с романтическими намерениями. Он носил этот подарок с благодарностью, как иной носит кольцо, что с ним бывало в исключительных случаях.

Обнаружив потерю уже в поезде, Павел Иванович в отчаянии стал метаться по красной ковровой дорожке вагонного коридора с криком:

– Профукал, всё профукал, – чем весьма смутил проводницу, перепугавшуюся насмерть, потому что вид у него был отчаянный, как у игрока, который спустил всё свое состояние в коммерческий штос и, не ровен час, пустит себе пулю в лоб.

Он отродясь был бережлив, подобные потери переживал мучительно и долго сокрушался тому, как это он не уследил, а потом целый день анализировал с дотошностью психоаналитика, что же могло повлиять на утрату, и приходил к выводу, что это – результат совокупности всех обстоятельств еще задолго до момента приобретения утраченного предмета, вплоть до того позорного случая, когда отец выпорол его за приклеенные намертво в альбом для рисования драгоценные почтовые марки раннего СССР, чем они были обесценены навсегда.

Зигмунд Фрейд был бы им весьма доволен за искренние рассуждения и глубокий самоанализ.

Чтобы окончательно наладить дело по писанному в блокноте сценарию, следовало уладить еще пару вопросов. Слабым звеном была российская почта, ненадежная и вороватая со дня ее основания, с незапамятных времен, когда крали даже конские корма, а теперь, в условиях дикого капитализма, совсем одичавшая в ногу со временем. Чижиков, дабы не усложнять себе жизнь, решил заранее договориться с почтой, чтобы она была заинтересована в процветании его бизнеса, честно зарабатывала на нем, а не приворовывала почем зря.

Чижиков не исключал, что деньги ему будут посылать в том числе наличными в конверте. С фискальной точки зрения, это, конечно, было бы идеальным вариантом – если бы почта была какая-нибудь немецкая или голландская, а не российская, которая и почтой-то называется по недоразумению, и норовит залезть в конверт ради проверки его содержимого, к чему, строго говоря, почту испокон веков провоцировали власти предержащие своим надзорным примером.

Чтобы дело шло правильно, нужно было, как полагал Чижиков, договориться с почтой. Почта – основной посредник, и если там станут воровать фотографии и, боже упаси, деньги, то это будет нехорошо. А кто тогда не клептоманил в условиях дикорастущего капитализма? Разве что слепоглухонемой паралитик, к тому же еще и душевнобольной. Или конченый идеалист, по-нынешнему – тот же сумасшедший.

Заведующая почтовым отделением в поношенном синем халате со следами засохшего клея на всем его необъятном хлопчатобумажном пространстве долго не могла понять, чего от нее хочет этот подозрительный джентльмен, по виду из тех, кто сам на почту не ходит, а предпочитает прислать кого попроще из домашних или прислугу. Видимо, что-то важное привело его сюда. И действительно, после разлада со Зряченским на почве его долевого участия в коммерции почта могла оказаться тем местом, где все планы Чижикова грозили мгновенно рухнуть, не договорись он с Натальей Пет ровной Хвощовой – так звали начальницу отделения с широким лицом и двумя провисшими подбородками.

Чижиков долго втолковывал ей, чего он от нее хочет, и, отчаявшись что-либо объяснить, пошел на крайнее, но простое предложение.

– Рубль с каждого письма, тысяча писем – тысяча рублей, пять тысяч – пять тысяч рублей, без скидок и оптовой индексации, – предложил Чижиков за то, что письма будут доставляться беспрепятственно, в целости и в срок хотя бы по месту их получения. О том, что их не станут вскрывать в местах отправления и в пути, он даже не мечтал.

– Десять.

– Побойтесь бога. Это же чистый грабеж. Десять рублей справедливо только за те письма, где есть деньги. Иначе будет нечестно.