Чтение онлайн

— Можно уже мн пойти поиграть, тетя?

— Какъ, уже? А много-ли ты отработалъ?

— Все докончено, тетя.

— Томъ, не лги! Терпть этого не могу.

— Я не лгу; все готово.

Тетя Полли не могла поврить такимъ словамъ. Она пошла, чтобы убдиться лично, и была бы довольна, если бы хотя двадцать процентовъ на сто въ свидтельств Тома оказались не ложью. Увидя же, что вся изгородь была не только загрунтована, но покрыта краскою дважды и трижды очень тщательно, причемъ даже по земл была проведена полоса, она пришла въ изумленіе неописанное и проговорила:

— Признаюсь… не къ чему придраться. Ты можешь работать, когда захочешь, Томъ… — Но она тотчасъ же разбавила похвалу, прибавивъ:- Жаль только, что хотніе-то это у тебя крайне рдко, должна я сказать. Ну, хорошо, или себ, играй; но смотри, приходи домой во время, а не то, я тебя!..

Она была до того восхищена величіемъ его подвига, что повела его въ кладовую, выбрала тамъ лучшее яблоко и вручила его ему при назидательной рчи объ удвоенной сладости и цнности лакомства, получаемаго безгршно и лишь путемъ добродтельныхъ усилій. И пока она завершала наставленіе подходящимъ текстомъ изъ Писанія, онъ усплъ «стянуть» орховый пряникъ.

Посл этого онъ вышелъ и увидалъ Сида, входившаго на наружную лстницу, которая вела во второй этажъ. Подъ рукою у Тома валялись комья грязи, и воздухъ наполнился ни въ мгновеніе ока. Они осыпали Сида, какъ градомъ, и прежде чмъ тетя Полли успла опомниться и броситься на помощь, шесть или семь комковъ произвели свое дйствіе, а Томъ перелзъ уже черезъ заборъ и скрылся. Тутъ была калитка, но Томъ обыкновенно такъ дорожилъ своимъ временемъ, что де пользовался ею. Душа его успокоилась, онъ свелъ теперь счеты съ Сидомъ за то, что тотъ привлекъ вниманіе на черную нитку и подвергъ его непріятностямъ.

Обойдя постройки, онъ очутился въ грязномъ проход, который велъ задами къ коровнику тети Полли. Онъ былъ теперь вн предловъ ареста и возмездія и направился на мстную площадь, на которой два «военные» отряда мальчиковъ сошлись для сраженія, согласно предварительному условію. Томъ былъ главнокомандующимъ одной арміи, Джо Гарперъ (его закадычный другъ) — предводителемъ другой. Оба великіе полководца не снисходили до личнаго участія въ бо, - это было годно для мелюзги, а сидли вмст на возвышеніи и руководили дйствіями черезъ посредство своихъ адьютантовъ. Армія Тома одержала блистательную побду посл долгой и упорной битвы; вслдъ затмъ пересчитали убитыхъ, произошелъ обмнъ плнныхъ, былъ придуманъ предлогъ къ будущей войн и назначенъ день сраженія. Въ заключеніе об арміи выстроились и отмаршировали прочь, а Томъ воротился домой въ одиночку.

Проходя мимо дома, въ которомъ жилъ Джэффъ Татшеръ, онъ увидлъ въ саду какую-то новую двочку, — прехорошенькое голубоглазое существо съ блокурыми волосами, заплетенными въ дв длинныя косы, въ бломъ лтнемъ платьиц и въ вышитыхъ панталончикахъ. Недавно увнчанный лаврами герой палъ безъ выстрла. Нкая Эми Лауренсъ испарилась изъ его сердца, не оставивъ въ немъ даже воспоминанія о себ. Ему думалось, что онъ былъ влюбленъ въ нее до безумія; онъ называлъ эту страсть свою «обожаніемъ»; оказывалось, что это было простое, мимолетное увлеченіе. Онъ ухаживалъ за нею цлые мсяцы; она всего только недлю назадъ призналась ему во взаимности, онъ былъ самымъ счастливымъ и возгордившимся мальчикомъ во всемъ мір въ теченіе какихъ-нибудь краткихъ семи дней, — и вотъ, въ одно мгновеніе она вылетла изъ его сердца, какъ случайный поститель, которому пора уходить.

Онъ молился теперь исподтишка на этого новаго ангела до тхъ поръ, пока не увидлъ, что двочка его замтила; тогда онъ притворился, что не знаетъ о ее присутствіи, и началъ «выказывать себя» разными нелпыми мальчишескими способами, съ цлью принести ее въ восхищеніе. Онъ упражнялся такимъ дурацкимъ образомъ нсколько времени, но, взглянувъ въ ея сторону среди одного самаго опаснаго гимнастическаго фокуса, увидлъ, что она повернула уже къ дому. Онъ подбжалъ къ забору, облокотился на него, очень огорченный, но надясь, что она промедлитъ еще. Она пріостановилась на минуту на крыльц, потомъ двинулась опять къ двери. Томъ тяжко вздохнулъ, когда она ступила на порогъ, но лицо его тотчасъ же просіяло, потому что она перебросила черезъ изгородь фіялку, прежде чмъ скрылась. Томъ кинулся прочь и остановился шагахъ въ двухъ отъ цвтка, ко тутъ поднесъ руку къ глазамъ, защищая ихъ, и сталъ смотрть вдоль улицы, какъ будто замтивъ вдали что-то любопытное. Потомъ онъ поднялъ соломинку, уставивъ ее себ на носу, и старался удержать въ равновсіи, закинувъ голову совершенно назадъ. Покачиваясъ изъ стороны въ сторону при этихъ усиліяхъ, онъ подвигался ближе и ближе къ цвтку до тхъ поръ, пока не накрылъ его своей голой ступнею; схвативъ его тогда своими гибкими ножными пальцами, онъ поскакалъ прочь на одной ног съ своимъ сокровищемъ и исчезъ за угломъ, — но только на одну минуту, потребовавшуюся ему на то, чтобы прицпить цвтокъ себ подъ курткой у самаго сердца, или, быть можетъ, желудка, потому что онъ былъ не очень силенъ въ анатоміи и вообще не особенно точенъ. Потомъ онъ воротился къ изгороди и торчалъ у нея до сумерекъ, снова «выказывая себ», какъ и передъ тмъ; но двочка не показывалась вовсе и онъ ободрялъ себя немного только надеждою на то, что она поглядываетъ на него гд-нибудь изъ окна и убждается въ его вниманіи. Наконецъ, онъ отправился нехотя домой съ разными видніями въ своей бдной головк.

Онъ былъ до того оживленъ въ продолженіи всего ужина, что тетка его думала: «Что это съ мальчикомъ?» Она его порядочно выругала за то, что онъ выпачкалъ Сида, но онъ даже нисколько не надулся за это, а когда онъ вздумалъ украсть сахару подъ самымъ носомъ у тетки и получилъ за это по рукамъ, то замтилъ только: — Тетя, вы никогда не бьете Сида, когда онъ воруетъ?

— Ну, Сидъ никогда не злитъ людей такъ, какъ ты. Не досмотри только за тобой и ты весь сахаръ стащишь.

Она вышла зачмъ-то въ кухню, а Сидъ. пользуясь своей безнаказанностью, потянулся къ сахарниц, что было такимъ торжествомъ надъ Томомъ, что тому стало даже не въ терпежъ, но сахарница выскользнула изъ рукъ Сида, упала и разбилась. Томъ пришелъ въ восторгъ… въ такой восторгъ, что даже прикусилъ себ языкъ и не вымолвилъ ни слова. Онъ ршилъ, что будетъ молчать, даже когда тетя воротится, и просидитъ спокойно, пока она не спроситъ, кто напроказилъ; тогда онъ разскажетъ все, и ничего въ мір не будетъ ему отрадне, чмъ увидть, какъ тому любезному, образцовому мальчику, наконецъ, «попадетъ». Онъ былъ до того преисполненъ радости, что удержался съ трудомъ, когда старушка воротилась и остановилась надъ осколками, кидая молніеносные, гнвные взгляды поверхъ своихъ очковъ. «Вотъ оно, сейчасъ разразится гроза!» — думалъ онъ, а черезъ минуту уже ревлъ на полу! Могучая десница была снова занесена надъ нимъ, когда онъ усплъ крикнуть:

— Да полно же, за что бьете! Разбилъ ее Сидъ!

Тетя Полли остановилась въ недоумніи и Томъ ждалъ словъ любви и состраданія; но когда она пріобрла снова способность заговорить, то сказала только:

— Гмъ… Ты не получилъ даромъ ни одного шлепка, какъ бы тамъ ни было… Врно совершилъ какую-нибудь другую отчаянную проказу у меня за спиной, это уже несомннно.

Но ее все же мучила совсть и ей такъ и хотлось какъ-нибудь приголубить его, но она думала, что это будетъ своего рода сознаніемъ въ своей неправот и подрывомъ всякой дисциплины. Поэтому она молчала и занялась разнымъ дломъ, но съ горечью въ сердц. Томъ сидлъ, насупясь въ углу и торжествовалъ среди обиды. Онъ зналъ, что тетка готова въ душ встать на колни передъ нимъ, и былъ утшенъ этой мыслью, но не хотлъ выкидывать флага примиренія, не хотлъ замчать ничего подобнаго. Онъ чувствовалъ на себ заискивающій взглядъ, даже затемнявшійся, иногда слезою, но обходилъ его полнымъ невниманіемъ. Онъ воображалъ себя больнымъ и лежащимъ на смертномъ одр; тетка его наклонялась надъ нимъ, умоляя о малйшемъ слов прощенія, но онъ отвертывался къ стн и умиралъ, не произнеся этого слова… Что-то станетъ она чувствовать тогда?.. И ему представлялось, что его приносятъ съ рки, мертваго, съ мокрыми волосами, блдными рученками, уже боле не проказничающими, и съ успокоившимся наболвшимъ сердечкомъ. Какъ она бросится тогда на его тло, какъ потекутъ на него ручьемъ ея слезы, и какъ уста ея станутъ молить Бога возвратить ей ея мальчика, котораго она уже никогда, никогда боле не станетъ обижать! Но онъ будетъ лежать блдный и холодный, не подавая никакого знака… бдный, маленькій страдалецъ, муки котораго кончились. И онъ растравлялъ свои чувства драматизмомъ такихъ картинъ, которыя ему нельзя было обнаружить, и он подавляли его, наполняли его глаза слезами, скатывавшимися внизъ, когда онъ моргалъ, и капавшими съ кончика его носа. Это любованіе своими горестями до того услаждало его, что онъ не хотлъ нарушать своего настроенія никакимъ суетнымъ весельемъ или оскорбительною утхою; оно было слишкомъ священно для такого вторженія, и потому, когда его кузина Мэри вбжала въ комнату, вся сіяя удовольствіемъ при возвращеніи домой, посл цлой «вчной» недли, которую она провела въ деревн, онъ всталъ и вышелъ вонъ изъ одной двери, какъ туча и мракъ, между тмъ какъ Мэри вносила въ другую солнечный лучъ и псню. Онъ направился вдаль отъ мстъ, излюбленныхъ мальчиками, избирая пустынные уголки, соотвтствовавшіе состоянію его духа. Длинный плотъ на рк сманилъ его, онъ услся на самомъ конц бревенъ и сталъ смотрть на печальную водную глубину, желая потонуть какъ-нибудь разомъ и безсознательно.

Потомъ онъ вспомнилъ о цвтк, вытащилъ его, уже увядшій и помятый, и это усилило его скорбное настроеніе. Ему хотлось угадать, будетъ-ли она жалть о немъ, если узнаетъ? Будетъ-ли она плакать и желать имть право обвить его шею руками и утшить его? Или же отвернется, какъ и остальной пустой свтъ? Эта картина преисполнила его такою смертельною, сладостной мукой, что онъ переиначивалъ ее въ душ такъ и сякъ, придавая ей все новое и разнообразное освщеніе, до тхъ поръ, пока не истрепалъ ее, такъ сказать, до нитки. Наконецъ, онъ поднялся съ мста, когда уже стемнло, и дошелъ въ половин десятаго или около десяти до той пустынной улицы, въ которой жила его неизвстная возлюбленная. Онъ пріостановился на минуту; до слуха его не долетало ни малйшаго звука; свча озаряла тусклымъ свтомъ одно завшанное окно во второмъ этаж… Здсь-ли обитель святыни?.. Онъ перелзъ черезъ изгородь, пробрался тайкомъ среди растеній до окна и смотрлъ на него долго и съ чувствомъ, потомъ легъ подъ нимъ на землю, протянувшись на спин, скрестивъ руки на груди и держа въ нихъ свой бдный завялый цвтокъ. И ему хотлось умереть такъ… одинокому въ хладномъ мір, безъ крова надъ своею безпріютною головой, безъ дружеской руки, которая отерла бы смертный потъ съ его чела, безъ чьего-либо любящаго лица, склонившагося надъ нимъ въ грозную минуту агоніи… И такимъ увидала бы его она, выглянувъ изъ окна на свтлое утро… И что же, прольетъ-ли она хоть одну слезу на жалкое бездыханное тло, вздохнетъ-ли хоть разъ при вид столь жестоко загубленной, столь безвременно скошенной жизни?

Окно поднялось; рзкій голосъ какой-то служанки нарушилъ священную тишину и потокъ воды окатилъ останки распростертаго навзничь страдальца!

Захлебнувшійся герой вскочилъ, фыркая для своего облегченія; вслдъ затмъ въ воздух что-то свистнуло, какъ летящій снарядъ; раздалось подавленное ругательство, какъ бы звякнуло разбитое стекло; какая-то маленькая, неопредленная тнь юркнула черезъ заборъ и скрылась въ темнот…

Немного спустя, въ то время, какъ Томъ, раздвшись, чтобы лечь въ постель, разсматривалъ свое мокрое платье при свт сальнаго огарка, Сидъ проснулся, но если у него зародилась хотя малйшая мысль длать заключенія изъ уликъ, онъ подавилъ ее и промолчалъ, потому что въ глазахъ Тома свтился недобрый огонекъ. Томъ улегся, не утруждая себя еще прочтеніемъ молитвъ, что Сидъ начерталъ тоже въ сердц своемъ.

Солнце поднялось надъ мирной землею и посылало свои лучи, какъ благословеніе, на спокойный поселокъ. Посл завтрака тетя Полли устроила домашнее богослуженіе; оно начиналось молитвою, составленною цликомъ изъ прочныхъ библейскихъ текстовъ, связанныхъ между собою лишь легкимъ цементомъ самостоятельнаго мышленія, а съ вершины этого сооруженія, какъ бы съ Синайской горы, она прочла грозную главу изъ Моисеева Закона.

Посл этого Томъ, такъ сказать, опоясалъ чресла свои, то есть принялся «долбить стихи». Сидъ выучилъ свой урокъ уже за нсколько дней передъ тмъ. Томъ напрягъ вс свои силы на запечатлніе въ своей памяти пяти стиховъ, причемъ выбралъ часть Нагорной проповди, потому что не могъ отыскать стиховъ покороче.