Чтение онлайн

И вотъ, въ эту минуту, когда всякая надежда уже пропала, Томъ Соуеръ выступилъ впередъ съ девятью желтыми билетиками, девятью красными, десятью синими и потребовалъ Библію! Это былъ громовой ударъ среди яснаго неба. Уальтерсъ не ожидалъ бы такого требованія отъ подобнаго лица въ теченіе десяти лтъ! Но длать было нечего: предъявлялись подлинные билетики, отвчавшіе за себя. Томъ былъ поэтому приведенъ туда, гд сидли судья и другіе избранники, и великая всть была возвщена изъ этого главнаго штаба. Это было самою ошеломляющею новостью за послдніе десять дней и произведенное ею впечатлніе было такъ сильно, что оно вознесло новаго героя на одну высоту съ представителемъ правосудія, и школ пришлось созерцать два чуда, вмсто одного. Вс мальчики терзались завистью, причемъ испытывали наибольшую горечь т, которые поняли слишкомъ поздно, что сами способствовали этой ненавистной побд, продавъ тому свои билетики за т сокровища, которыя онъ набралъ, торгуя позволеніями на окраску забора. Они презирали самихъ себя, какъ простаковъ, поддавшихся низкому обману, ковамъ зми подколодной!

Премія была выдана Тому со всею торжественностью, которую суперинтендентъ могъ только измыслить въ данныхъ обстоятельствахъ, но въ ней была нкоторая натянутость, потому что бдняга чувствовалъ инстинктивно, что тутъ было что-то неладно, какая-то тайна, которая, быть можетъ, и не вынесла бы свта. Было просто немыслимо предположить, чтобы этотъ мальчикъ могъ собрать дв тысячи сноповъ библейской мудрости въ свою житницу… ему не управиться бы и съ одною дюжиной, это было вн сомннія. Эми Лауренсъ радовалась и гордилась, и старалась, чтобы Томъ замтилъ это у нея на лиц; но онъ не смотрлъ на нее. Она изумлялась, потомъ смутилась… въ душу ей закралось легкое подозрніе; оно изгладилось… появилось снова… Она стала наблюдать… одинъ мимолетный взглядъ открылъ ей многое… и тогда сердце у нея надорвалось, она почувствовала ревность, злобу, слезы выступили у нея, она возненавидла всхъ, и Тома въ особенноcти, какъ ей казалось.

Томъ былъ представленъ судь, но языкъ прилипъ у него къ гортани, дыханіе захватило, сердце замирало… частью по причин подавляющаго величія этого человка, главнымъ же образомъ потому, что это былъ «ея» отецъ. Онъ былъ готовъ упасть ницъ передъ нимъ и поклоняться ему, какъ божеству, будь только это незамтно. А судья положилъ ему руку на голову, назвалъ его славнымъ мальчуганомъ и спросилъ какъ его зовутъ? Онъ запнулся, подавился и выговорилъ насилу:

— Томъ.

— О, нтъ, не Томъ… какъ надо?..

— Томасъ.

— Вотъ, это такъ. Но къ этому еще что-нибудь, думаю я? Оно хорошо, но есть же у тебя еще названіе и ты скажешь его мн, не такъ-ли?

— Скажи свою фамилію, Томасъ, и говори этому джентльмену «сэръ», — сказалъ Уальтерсъ. — Не забывай приличія.

— Томасъ Соуеръ… сэръ.

— Вотъ оно! Ты хорошій мальчикъ. Прекрасный мальчикъ. Настоящій молодчина. Дв тысячи стиховъ, это не шутка; это даже очень, очень много. Но теб никогда не придется раскаяваться въ томъ, что ты трудился ихъ заучивать, потому что знаніе дороже всего на свт; только оно создаетъ великихъ людей и добрыхъ людей, и ты самъ будешь когда-нибудь великимъ и добрымъ человкомъ, Томасъ, и тогда ты оглянешься на прошлое и скажешь: «Я обязанъ всмъ этимъ моей дорогой воскресной школ въ моемъ дтств; моимъ любезнымъ наставникамъ, которые пріохотли меня къ ученью; моему доброму суперинтенденту, ободрявшему меня и надзиравшему за мной, и подарившему мн прекрасную Библію, роскошную и изящную Библію въ мое полное употребленіе и мою личную собственность. Да, я обязанъ всмъ данному мн правильному направленію! Вотъ, что ты скажешь, Томасъ, и ты не промняешь этихъ двухъ тысячъ стиховъ ни на какія деньги… нтъ, никакъ не захочешь!.. — Ну, а теперь ты не откажешься разсказать мн и этой леди что-нибудь изъ того, чему ты учился?… — Я знаю, что не откажешься… потому что мы радуемся на маленькихъ мальчиковъ, которые хорошо учатся. Такъ, вотъ: ты знаешь, разумется, имена всхъ двнадцати апостоловъ. Можешь ты мн назвать двухъ, избранныхъ первыми?

Томъ тормошилъ себ пуговицу и стоялъ насупясь. Онъ краснлъ и уставился въ полъ. Сердце м-ра Уальтерса дрогнуло; онъ думалъ:- Этотъ мальчикъ не способенъ отвтить на малйшій вопросъ. Что это судь вздумалось экзаменовать его?.. — Онъ сознавалъ, однако, что ему надобно что-нибудь сказать, и проговорилъ:

— Отвчай же джентльмену, Томасъ… Не бойся.

Томъ продолжалъ только горть.

— Ну, я знаю, что онъ отвтитъ мн, - сказала леди.

— Первыхъ двухъ учениковъ звали…

— Давидъ и Голіафъ!

Опустимъ завсу милосердія на остальную часть сцены.

Около половины одиннадцатаго, надтреснутый церковный колоколъ сталъ звонить, и народъ началъ собираться на утреннюю проповдь. Дти, посщавшія воскресную школу, разошлись по церкви, размщаясь съ своими родителями, чтобы быть подъ ихъ надзоромъ. Пришла тетя Полли, и Томъ, Сидъ и Мэри сли съ ней. Томъ былъ посаженъ у прохода съ цлью удалить его, по возможности, отъ окна и обаятельныхъ вншнихъ сценъ лтней поры. Толпа наполняла проходы; были тутъ: престарлый, обднвшій почтмейстеръ, видавшій когда-то лучшіе дни; мэръ съ женою, — потому что въ мстечк былъ заведенъ и мэръ вмст съ другими ненужностями; мировой судья; вдова Дугласъ, красивая, ловкая сорокалтняя женщина, добрйшая, щедрая душа и съ хорошимъ состояніемъ; ея домъ на холм былъ единственнымъ палаццо въ мстечк, притомъ самымъ гостепріимнымъ и самымъ роскошнымъ въ отношеніи празднествъ во всемъ Питерсборг; согбенный и почтенный маіоръ и мистриссъ Уардъ; нотаріусъ Риверсонъ, — новая достопримчательность изъ сосдства, наконецъ, мстная красавица въ сопровожденіи стаи облеченныхъ въ батистъ и обвшанныхъ ленточками юныхъ покорительницъ сердецъ; вслдъ за ними вошли цлымъ отрядомъ вс мстные молодые клерки, пока стоявшіе въ притвор, посасывая набалдашники у своихъ тросточекъ и образуя окружную стну изъ припомаженныхъ и осклабляющихся вздыхателей, до тхъ поръ пока не прошла передъ ними сквозь строй послдняя двушка, Подъ самый конецъ явился образцовый подростокъ, Вилли Іофферсонъ, который ухаживалъ всегда такъ за своею матерью, какъ будто она была изъ стекла. Онъ всегда провожалъ свою мать въ церковь и вс матери семействъ любили его. Зато вс мальчики терпть его не могли, онъ былъ слишкомъ хорошъ и притомъ ихъ «попрекали имъ» до крайности. Изъ каждаго кармана у него торчалъ блый носовой платокъ, «случайно», какъ это бывало съ нимъ всегда по воскресеньямъ. У Тома не бывало платковъ и онъ считалъ «хлыщомъ» всякаго мальчика, имющаго ихъ. Такъ какъ вся конгрегація была на лицо, то колоколъ прозвонилъ еще разъ, чтобы оповстить запоздалыхъ и разбредшихся по сторонамъ, потомъ въ храм водворилась торжественная тишина, нарушаемая лишь шептаньемъ и хихиканьемъ на хорахъ и въ галлере. На хорахъ происходило всегда шептанье и хихиканье во время службы. Были гд-то благовоспитанные хоры, но гд именно, я позабылъ уже это теперь. Давно это было и я лишь смутно вспоминаю тутъ кое-что, но только кажется мн, что было то въ чужой сторон.

Пасторъ назвалъ гимнъ и прочелъ его съ возгласомъ, съ особой манерой, весьма нравившейся въ этихъ мстностяхъ. Онъ начиналъ съ средняго діапазона, все возвышая голосъ до извстной точки, длалъ сильную фермату на послднемъ слов и потомъ вдругъ ниспадалъ, точно прыгнувъ съ трамплина:

Онъ считался великолпнымъ чтецомъ. На церковныхъ «вечерахъ» его всегда просили почитать стихи, и когда онъ кончалъ, дамы поднимали руки и потомъ безпомощно опускали ихъ себ на грудь, закатывали глаза и трясли головой, какъ бы желая тмъ сказать: «Словами не выразишь; это слишкомъ хорошо, слишкомъ хорошо для нашей смертной земли».

Посл того, какъ гимнъ былъ проптъ, достопочтенный м-ръ Спрэгъ обратился въ страницу объявленій и прочелъ рядъ извщеній объ имющихъ быть митингахъ, собраніяхъ обществъ и о прочемъ, читалъ долго, такъ что отъ перечня этого должны были раздаться, казалось, самыя стны. Этотъ нелпый обычай существуетъ и до сихъ поръ въ Америк, даже въ городахъ, несмотря на крайнее распространеніе газетъ въ наше время. Но весьма часто, чмъ мене оправдывается какой-нибудь старинный обычай, тмъ трудне искореняется онъ.

Вслдъ затмъ пасторъ сталъ читать молитву. Хорошая была молитва, великодушная и исполненная подробностей: онъ просилъ милости на эту церковь и ея малыхъ дтей, молился за прочія церкви въ поселк, за самый поселокъ, за область, за государство, за служащихъ въ государств, за Соединенные Штаты, за церкви въ Соединенныхъ Штатахъ, за конгрессъ, за президента, за правительственныхъ лицъ, за бдныхъ моряковъ, подвергающихся бурямъ на мор, за милліоны угнетаемыхъ пятою европейскихъ государствъ и деспотизмомъ Востока, за тхъ, которымъ дается свтъ и благая всть, но у которыхъ очи не видятъ и уши не слышатъ, за язычниковъ на отдаленныхъ морскихъ островахъ; въ заключеніе онъ вознесъ молитву о томъ, чтобы слова, которыя онъ готовился еще произнести, были бы оснены благодатью и пали бы сменами на плодородную почву, принеся со временемъ добрую жатву. Аминь!

Раздалось шуршаніе платьевъ, и стоявшіе прихожане сли. Мальчикъ, исторія котораго разсказывается въ этой книг, не проникся молитвой, онъ только вытерплъ ее, — да и то едва-ли можно сказать. Онъ не могъ угомониться все время; подмчая безсознательно вс подробноcти молитвы, — потому что, хотя онъ и не слушалъ, но зналъ издавна эту, однажды проложенную, колею пасторской рчи, — онъ улавливалъ ухомъ всякое малйшее въ ней нововведеніе и возмущался тогда всмъ существомъ своимъ. Эти прибавленія казались ему нечестными, подлыми. А въ самой середин молитвы муха услась на спинку скамьи, стоявшей передъ нимъ, и стала его подзадоривать, перебирая спокойно своими лапками; она заносила ихъ себ на голову и терла ее ими такъ сильно, что была готова какъ будто оторвать ее вовсе отъ туловища; при этомъ тоненькая ея шейка такъ и выставлялась на видъ. Муха отряхала себ и крылья своими задними лапками, потомъ прижимала ихъ къ тлу, какъ фрачныя фалды; вообще, занималась своимъ туалетомъ такъ безмятежно, какъ будто считала себя въ полнйшей безопасности. И она не ошибалась, потому что, хотя у Тома руки чесались, но онъ не осмливался ее схватить, будучи убжденъ, что душа его мгновенно погибнетъ, если онъ сдлаетъ такую вещь во время молитвы. Но при окончательной фраз, рука его стала сгибаться и вытягиваться впередъ, и лишь только было произнесено «аминь», муха оказалась военноплнной. Но тетя Полли замтила этотъ маневръ и приказала выпустить муху.

Пасторъ вычиталъ текстъ и принялся истолковывать его, но размазывалъ такъ свои доказательства, что многія головы стали, мало по малу, кивать, — между тмъ, въ рчи затрогивался весьма жгучій вопросъ, отъ котораго вяло срой и пламенемъ, и число предназначенныхъ къ спасенію сокращалось до того, что почти и не стоило стараться спастись. Томъ пересчитывалъ, сколько страницъ въ проповди; онъ всегда зналъ, посл службы, сколько ихъ было, но рдко помнилъ что-нибудь другое въ отношеніи рчи. Впрочемъ, въ этотъ разъ, онъ дйствительно немного заинтересовался. Пасторъ нарисовалъ большую и внушительную картину той минуты, когда исполнятся времена, вс полчища людскія стекутся во едино, левъ и ягненокъ будутъ лежать рядомъ и поведетъ ихъ малое дитя. Но величіе, смыслъ, поучительность подобнаго зрлища оставались мертвою буквой для мальчика; его манило только выдающееся положеніе главнаго лица въ этомъ собраніи народовъ, глядящихъ на него. Онъ такъ и просіялъ при мысли, что хорошо было бы ему самому быть тмъ ребенкомъ, разумется, если левъ будетъ ручной.