Чтение онлайн

С Запорожской комендатуры – началось. Комендант, полковник, «пытал» меня, наверное, с час. Уходил, приходил. Главный вопрос: «Как погиб?» Стоял на своём. «При вас это случилось?» «Я был недалеко», – только это я и твердил. В конце концов, полковника я «перестоял». «Дам вам караул. И прощальный салют. Следите за прибытием тела. Сообщите накануне».

Сказать, что родственники «досаждали» – так лучше не вспоминать. Причём, женщины вели себя очень тихо. Понимающе. А вот мужчины… Хохлы, попросту говоря.

Отец Сокола, старик почти, бывший ответственный работник, очень крепкий, буквально схватил меня за горло: «Где мой сын? Что ты с ним сделал?…» Чёрные кустистые брови. У Брежнева были добрее. В русском обиходе есть пословица: «В каждой избушке – свои погремушки». На украинском как это будет? «У кажинной хати – свои – чего? Цяцки, да?» (Лещ мне, полиглот, так перевёл, вроде. Не помню).

Он с сыном, оказывается, давно и совершенно был «на ножах». Как потом я понял, по идейным соображениям. Но это ещё были семечки. На другой день появился старший брат Сокола. Он был сторонником отца. Ко мне подскочил и орал в лицо, брызгая слюной:

– Тебя зачем послали, лейтенант? Смирно стоять! Я старший по званию. Должен был ехать с моим братом. Хоть на крыше вагона…

Какого он звания я так и не узнал. Ушёл и больше в дом не заходил.

Потянулись дни ожидания. Ночевал в казарме комендантской роты. Утром и вечером – на «железке». С оглядкой. Чтоб не столкнуться с братцем.

Один раз видел его издалека. Если б встретил одного – не сдержался, пожалуй. Въехал бы в запорожское рыло.

На станции познакомился с такими же ожидающими. С разных концов Союза. На пятый день пришёл вагон. С майором. Клянусь! Я не вру. Какое счастье, что я не успел побежать разносить эту скорбную новость. Раньше на станцию приехали и отец, и брат. На машине брата. Сколько ненависти было в их глазах!

Прибывший покойный майор был из Забайкалья. Оказалось, что он добирался более двух недель.

Наш Сокол из Печенги на славную запорожскую землю ехал больше восьми суток.

Гроб открыли и закрыли. Я шёл впереди процессии. Нёс подушечку с наградами. Были и оркестр, и пять ружейных залпов. Какие-то другие родственники силой затащили меня на поминки. Хлопнул стакан. Чувствую: могу дальше отрубиться. Двинул в комендатуру. Отметить командировку. По дороге слёзы душили.

И рванул я в аэропорт. Требования воинские у меня были на железку. Но что-то я за последние времена слишком паровозами наелся. «Плевать, – думаю, – Со своих доплачу, в Питер на ероплане себе позволю».

Не рассчитал. Конец сентября. С бархатного сезона уйма возвращенцев. В кассе воинской посмотрели косо: и требование на ж/д, и явно «дунувши». У меня было ещё. Пузырь коньяку. Нормального советского. Ничего не поделаешь. «Дай, – думаю, – Глотну и на паровоз. Где только?» Вышел из зала ожидания в левую дверь. Оказался на краю лётного поля. Мы тогда ведь очень скучно жили. Ни тебе угонов с похищениями, ни терактов. Одно слово: застой.

Бутыль достал. Примериваюсь откупорить. Идёт летун. Один. Разбитной, молодой, развесёлый. Я его привлёк или пузырь – не суть. Он мне дружелюбно:

– Один будешь или компанию составить?

Я в том же стиле:

– Из горла только. «Ружья» [79] нету, извини.

Хоть и молодой, да глаз намётанный у него, естественно, был:

– Куда путь держишь?

– На север.

– Москва подойдёт?

Я кивнул, не думая.

– Пойдём, артиллерия.

Самолёт был не очень большой. АН с каким-то номером. Точно помню. Или ЯК. С хвоста заходили. По аппарели. Как обычно несколько мест сзади пустовало. Думал присесть.

– За мной, – командовал ас.

Прямиком в пилотскую кабину. Уже выруливали на взлёт. Командир, я знал – всегда слева сидит, не оборачиваясь:

– Кого прихватил? Из чьих будешь?

– ЛенВО. Печенга. Ваш коллега.

Несколько удивившись, обернулся слегка второй, который справа:

– Это как это?

– Зенитчик.

Контакт установлен. Минут через 20 легли на курс. Сами они рулили или на автопилоте – не помню. Не заинтересовался.

Пузырь открыли тут же в кабинете. Стюардесса, естественно, черноокая Галя (с непередаваемым украинским заглавным «Г»), принесла мандарины (невиданная роскошь!) и стаканчики. Не забыла и себя. Шлёпнули тут же. Я чуть пригубил. Хотя мне требовалось больше.

– К Гале приставать будешь, печенег? – так же дружелюбно поинтересовался Лёха, что «вычислил» меня у аэровокзала. Он оказался бортмехаником.

– Хотелось бы. Извини, Галя, в другой раз. Командира похоронил. Земля ему – пухом.

Пошёл в салон. Заснул мгновенно.

Сейчас вспоминаем это всё с однополчанами. Грустно, трагично. И не верится. В те времена, в те годы. Форма наша, лейтенантская, была пропуском. По нашей огромной стране. Ну, не в Кремль, конечно! А по всем просторам, где жили мы. Обычные, нормальные люди.

Вернулся из Запорожья. Доложил. Всем: и начальникам, и сослуживцам, и дружкам близким.

Дудник глянул на меня коротко и также коротко спросил:

– Завершил всё нормально?

– Всё в порядке.

Подробностей он не требовал. А я их на поверхность и не вытаскивал.

Добавил только майор:

– Днями жена Сокола вернётся. Вдова, то есть. Может, помочь, что нужно будет. Как ты?

– Об чём речь? Чем смогу.

В свою очередь спросил о бывшем начштаба:

– А как там с Феркесиным? Роль выяснили, маску сорвали?

Дудник в сердцах плюнул:

– Хер там. Как с гуся вода. Должность ниже, деньги те же. Делать вообще ничего теперь не положено. Может, для этого всё и было задумано?

– А кто он теперь?

– Замначштаба по второму штату или что-то в этом роде, – презрения дудниковского не хватало, – Но неужели для этого нужна была «семёрка»? – вопросил, в который уж раз. Теперь Дудник.

И сам же отвечал. Как обычно, специально всё смешивая и перевирая:

– Из великих-то этот, как его? Немирович-Станиславский. Бил артистов указкой по головам и приговаривал: «Не ве-е-рю! Ох, бля, не верю».

Помолчал немного и неожиданно добавил так:

– А ведь это не я так приговаривал. Сокол это мне однажды так сказанул. Не гляди, что он такой молчаливый был. Очень думающий был мужик. Неужели он Феркесу на что-то намекнул? И за это поплатился? Ох, и горячо же здесь всё по-прежнему.

На том и ушёл я тогда от майора.

– С пустой-то коляской? Да я одной рукой переверну «Урал», – с тоской, с презрением, с жалостью какой-то говорил брат вдовы. Младший брат. Приехал вместе с ней. Помочь собрать всё, отправить. Чуть повыше меня ростом. Крепкий. Вовсе не Геркулес, – И в глаза хотел посмотреть бы. Пассажиру этому. В командировку уехал? Или в больницу? – всё оглядывался братишка, надеясь углядеть пассажира-дистрофика.

В кабинетике у Дудника вели разговор. Я попал довольно случайно. Документы им выправляли на обратный путь. Моя помощь не понадобилась.

Спросил Мишутку, эти бумаги стряпавшего:

– А где и взаправду Феркес? Хорошо б хоть брательник ему в рожу въехал.

– Потому-то его Алейник и загнал куда-то в сапёрный батальон. От греха. Хоть и прозвали его нынче Але-Улю, а всё ж неприятности жизнь научила чуять.

Брат продолжал грустно:

– Я сам выступал по первому разряду. По мотокроссу. Скажу честно: майор мне ещё и фору бы дал. Хотя сам и не гонялся. Сестра не даст соврать. А? Сестрёнка?

Та очень тихо подтвердила:

– Очень аккуратно ездил. Меня возил, так не шелохнусь, бывало. Ума не приложу. И чего ему пить вдруг удумалось?

– Я место видел. Направо слететь – так очень постараться надо. Там длиннющий тягун с правым изгибом. Прижимает влево к косогору…

– Точно! – встрял я. Не выдержал, – Меня влево и снесло к скале с прицепом. На моё счастье.

– Ну, вот. Ты ж знаешь, стало быть, – брат обернулся ко мне. Продолжил, – И коляска мешает в принципе повороту вправо. Так что мне, лично, не понять.

Меня вызвал посыльный. Уходя, ещё подумал: «Файзила тоже не желал цеплять люльку. Говорил, что не желает с ней сталкиваться. Когда право руля давать будет. Но как же пьянющий в разъетинушку Феркес шею-то себе не сломал. А Сокол должен был просто вылететь из седла…»

Я не эксперт, но кубики не складывались ни коим образом.

Больше вдову с братом я не видел никогда.

Зима наступила. Новый год отпраздновали.

Пахомовской жене руки не связывали за спиной. Вроде цыганёнка Яшки в «Неуловимых». Когда он зубами поднимал и «опрокидывал» стакан. Она руки на груди при этом скрестила. Пример подала, хоть и не свежий, но последователи обнаружились. У Гарбузёнка зубы крупные, выдающиеся. Он край стакана откусил. Сетовал:

– Ая-я-яй, старушка. В коллективе моей супруги с края рояля приходилось стакан брать. Примы-скрипачки должны непременно со своих инструментов уметь употреблять. А я вот опозорился. По дому скучаю, по музыке классической. Из-за этого, видимо.

Пахомовщина участия не принимал.

– Волнуюсь я. Когда моя Ксюха номер смертельный кажет. Волнуюсь и икаю.

И всё бы ничего. Да к вечеру 2-го января занесла нелёгкая замкомдива нового. Нам незнакомого. У старого комдива уже обозначились проблемы. И у командарма. Про округ мы не слыхали. Видимо, тоже.

Будущий комдив собрать нас пожелал. С первой не вышло попытки. Он критиковал всех, естественно. Орал после второго захода:

– Отпуска? Я вам дам их! Попразднуете у меня ёлочку-палочку.

Из этого мы сделали два вывода. Первый вывод принадлежал Гришке:

– Чего-то у него самого с ёлкой-палкой нынче обломилось. Как я его, старички, понимаю.

Второй вывод сделал мудрый Белоус:

– Будущий комдив иносказательно всем намекает. На отпуска неотгуляные. Напоминает он вам, олухи: писать надо! Жалиться. В инстанции высшие.

Все, кто мог, закивали головами. Решили протрезвить быстренько и назавтра приступить. В конце-то концов.

– Адрес давай. Раскрывай явку, – Попович даже руку протянул к Белоусу. Ладонью кверху, – Пора отыскать её. Правду-матку.

– Найти ты её не найдёшь, старичок. Цельную и сохранную. Но сам процесс может оказаться интересным, – упражнялся в словоблудии Гринька, – Это и сложно, и просто. Я вам не раз говорил. Как аборт делать: берётся большая вязальная спица…, Гы-гы-гы.

– Это нам всем аборт сделают. Писавшему – в первую очередь, – Малёк очень хотел в отпуск. Больше всех. В девушках своих запутался вконец, – Я, конечно, «за», но сомнения были, есть и будут. В кадрах я ведь думаю остаться. Может, даже к «особистам» ткнусь. А что? Самбо вспомню. Пить, курить уже завязываю. Хотя…, в отпуске бы неплохо поджениться серьёзно. Для анкеты, – Малёк задумался вдруг. Случай – редкий.

– Тебе обязательно надо в письме отметиться в таком разе, – присоветовал ему Лещ, – Особисты тебя проверят, как следоват. Мимо них это прошение не проскользнёт. Просветят со всех сторон. И с распростёртыми.

– Точно, – обрадовался даже я, – Все у тебя будем в «тайных» агентах. У меня никогда не было кликухи. Прошу присвоить: «Графоман».

– Отклоняетесь, – вернул в русло трепотню серьёзный Мишутка, – Тёзка, куда и взаправду им апеллировать? Мне-то в отпуск ещё рановато. Терпит до лета.

Мишаня гордо выпучился к потолку, в дальний угол:

– «Графоман», такую-растакую, записывай: «Москва. Главное Политическое управление Вооружённых Сил СССР. Генералу армии товарищу Епишеву. (Лично)». Точно, дословно. И только так, – помолчал, спуская пар экстаза, закончил с огромным сожалением: – Эх, отпуск уже прогулял. А как бы смотрелся в такой петиции!

ПНШ одобрил сдержанно:

– Грамотное предложение. И по уставу всё «тип-топ» выходит. А откуда отправлять надлежит?

Белоус вернулся на землю. Продолжая грустить, указал:

– Сугубо с гражданской почты. Не из Печенги. С Мурманска, с Заполярного…

Малёк засуетился:

– Эх, а мне ведь в Печенгу надо. В военторг. Совсем забыл.

Гарбузёнок заржал:

– Тебя бы не стали и «светить». Не ссы. Не резидентово это дело. С конвертами бегать.

– Ладно. Белый Ус, диктуй. «Графоман», будешь писать? Ты уж свеченный – пересвеченный. Терять нечего, – подвёл черту поручик наш, Попов. Борис.