Чтение онлайн

На крыльцо вылетел. Поздно. Все уж разбегались. То, что меня оприходовали, было шибко замечено только мной. Для остальных это – комариный писк. Большой разбираловки-то не было. Даже не интересно.

Дудник вышел на крыльцо. Мне, трепыхающему, подмигнул:

– Не ссы, лейтенант. Всё сено-солома.

– Ка-акая солома? – не включился я.

Майор снисходительно, уже уходя:

– Ну, семечки. Какая разница? Только у нас уже не семечки, не цветочки даже. У нас уже ягодищи, вот такенные.

Поплёлся я в домик наш. На выходе у КПП, снаружи, у шлагбаума стоит подполковник, меня только что обработавший. Поманил пальцем. Фурага у него надвинута на самые брови. Глаз не видать. Подбородок вздёрнут победно. В уголке губ спичинка. Мне тихо, как заговорщику, выдаёт:

– Понял, лейтенант? Так надо. Не булькай кипятком, а примечай. Дело-то, вишь ты, какое непростое. И всех, и тебя ещё освещать будем. Гляди.

«Газон» подкатил. Он в него влез. Свалили.

Выпили чаю с Поповичем. После прочёсывания окрестностей, разбора кто как отличился, после моего несомненного лидерства в этом процессе, после того, как «те, кому надо» умотались по своим секретным делам – сидим дома. Курим. Я один смолю. Боб никогда и не баловался. Спрашиваю его:

– Скажи-ка мне, мудрая черепаха Тортилла. Зачем меня эти ребята таким вот образом на цугундер взяли [66] ? Нужно было проверить меня? А в чём? И почему меня?

Черепаха почесала в затылке, зевнула.

– Гордись, мудила. Ты ведь не только в числе самых подозрительных. Это ясно. Вас всего четверо-пятеро. Но тебя они, стало быть, и самым умным считают. Подчёркиваю: умным. А не хитрым. С такой мордой не бывают. С новгородской.

Я обескуражился. Не обиделся, нет. А, именно, маленько омудел:

– Ладно. Сочли меня таким. А на хрена злить-то?

– Ххе. А если шпалеры у тебя, тебя «зацепили», у тебя нервы сдали, ты один «достаёшь из широких штанин», начинаешь отстреливаться, и – готово! Преступление раскрыто, – любуясь исключительно собой, подбил логические звенья Попович.

– Да, если я такой умный? Да, пистоли у меня, да разве меня на такой голый понт возьмёшь? И почему из «широких штанин»? – возмутился я Борькой, как и всей компашкой тех, «кому надо».

Не знаю, не знаю, – стал терять всякий интерес к дедукции, мать её за ногу, Боб, – Это я так думаю. А они может совсем по-другому. Может, они тебя проверяют шибко серьёзно в других целях. Хотят дать задание. В тыл тебя забросят.

– В какой тыл? – заорал я, – В задницу они меня забросят. Вот куда. Или уже.

– А что? Неплохое место. Для начинающего агента. Я пошёл спать. Утро вечера…

Меня слеза прошибла:

– Вчера кто-то мне уже так накаркал. Давай, ты теперь. Поглядим на завтрашний денёк.

С утра меня взял в оборот опять новый «щит и меч». Упитанный, простоватый с виду майор. Судя по клюву и загривку, не любитель выпить и закурить. И протоколы, в отличие от вчерашнего капитана, тоже составлял через силу. А может у него такая манера была? Стиль. Не понял я. И по вопросам он скакал:

– Кроме ефрейтора Горина и рядового Фуряева, кто ещё на складе тогда работал? А кто мог, но не хотел? А хотел, но не мог?

– А кто ещё хотел должность начартвооружения занять?

– А жена Феркесина знала, где пистолеты хранятся? А почему вы не знаете, знала она или нет?

– А вот кто ключи от склада давал? Дмитриев или Павлюк? Как это Павлюк давал, да вы не взяли?

– А Феркесин зачем вас с собой взял на другой день на складе ковыряться? Вы ему посоветовали печать срезать и забрать с собой?

– А старшина Соловьёв вам чего-нибудь предлагал со склада из излишков? Так-таки и ничего?

– Почему только ефрейтор Искам и рядовой Сущенко ездили в отпуск? А вы сами во Львове бывали?

– Куда Феркесин дел срезанную печать с отпечатком пальца? Как это вы не подумали и согласились лезть рукой в шкаф с пистолетами?

И т. д.

Написанный майором протокол читал не внимательно. С ужасом представил: месяцами сидеть в камере, ходить на допросы… Всё подпишешь, лишь бы быстрее в зону, на лесосеку.

Хотел уходить. Время опять к обеду. А майор меня тормозит:

– Погодь-ка. Пойдём вместе. Хозяйство покажешь. Туда-сюда. Где какие замки, что опечатываете.

Около часа водил его. Тоже, как с вопросами, кидался в разные стороны. В ангаре мастерской вдруг спрашивает:

– А ефрейтор Искам здесь? А ну, подь сюда, Искам. Лейтенант, ты свободен. А ефрейтор – за мной.

Искам, как сейчас помню, Виктор – немец. Из Поволжья. У нас в части их было человек десять. Все очень приличные бойцы.

Я покатил в столовку.

Вечером заступать мне в караул. Нужно, чтоб меня Борька запер снаружи. Якобы меня нет. А к разводу отпер. Или можно через чулан, чердак, другую квартирку выйти самому.

А пока зашёл Мишка. Принёс немного новостей. Из штаба. Не для общего пользования.

– С чего начать? С главного или с мелочей? Обычно спрашивают: с хорошего или с плохого? Ну, у нас хорошего нет и не предвидится.

– Начни издалека, – предлагает Попович, – И постепенно приближайся к полной ампутации.

Мишка успокоил:

– Наркоза нет, сейчас резать не будем. А издали – пожалуйста. Комдив запретил нам отпуска. Вот они и скрылись вдали.

– Продолжай, добролюб ты наш. В Заполярный-то хоть не запретят? – подал голос я.

– О! А это идея. Мой начальничек ужесточить режим желает с целью нахождения своего личного оружия, – издевается Мишутка над нами.

– Только не от себя этот почин выдвигай. А то начпрод тебя отравит, зампотех тягачом переедет мёртвое тело, нач твой штаба от тебя откажется, мы твои эстампы все растащим, на твоё место Гарбузёнка выдвинем, – радостно даже, выдал Боб.

– Гарбузятина писать не умеет, – Мишке скучно было в каморке штабной торчать. Его ещё не начали допросами пытать. Вот он и развлекался. Над нами.

– Мы за него по очереди марать бумажки станем. Однако отвлеклись. Ещё чего поганого принёс, крыса штабная? – любовно продолжил сбор слухов Попович.

Мишутка – молодец, конечно. На «крысу» внимания не обращал. Знал, что всё проходяще. А с таким, как Феркес – всё одно, что медведю лапу жать: страха много – удовольствия никакого.

– На Ладогу или не поедем, или в последнюю очередь. В начале сентября, – добавил ПНШ.

– Зашибись! Бутылки пустые по всему полигону собирать. И девки непотребные – все наши, – болтанул я, чисто не думавши. На стрельбы-то хотелось.

Не стрелять, нет, Боже упаси. В Ленинград ведь съездить лишний раз, о чём речь?

– Ну, ты-то, выдающийся наш, можешь не беспокоиться. Особо приближённые к ЧП, вроде тебя, тут останутся. Такое есть пожелание. Уж и не знаю, от кого исходит, – постарался сразу же успокоить меня Мишутка.

– Тады – «ой», – стало очень тоскливо, но надо чего-то бодрое болтануть, – Записочку передадите в Питер. Одному пареньку. Он у меня подругу «увёл». Клариссу незабвенную. Будто я, начштаба, предупреждаю его. Пусть шпалеры перепрячет понадёжнее.

– Знал, что ты умом-то, не очень. Однако, чтоб до такой степени… Иди спать. Вечером свой шпалер получишь – так гляди, не балуй. И перестань каждый раз его смазывать. Уже интересуются. «Те кому надо», – это Борька прервал наш диспут, – Пойдём, Мишутка, к тебе. Запрём его снаружи.

Стою на плацу. Идёт развод. Дежурным заступает опять Пелипенок. И весь состав караула его. Мои продолжают на складе изображать наведение марафета. Естественно, под началом Соловья. Майор Дудник, конечно же, обозвал это насилованием Му-му. Ещё добавил из своего богатейшего армейского опыта. Войну он закончил в Польше. Потуги на складе сравнил: «В Варшаве хотели улучшить работу публичного дома. Ремонт, занавески, музыка,… Старый еврей их вразумил: пока девочек не смените…»

Этот случай Дудник рассказывал уже второй раз. В первый раз Гарбузёнок, с присущей ему деликатностью заржал:

– Мой папахен тоже в районе Австро-Венгрии ногу потерял. И мне этот самый анекдот рассказывал.

Майор не зря отшагал пол-Европы. Его смутить было труднее, чем Соловья-разбойника.

Отвечает Гарбузёнку:

– А твой батька в каких войсках служил? В автобате? Так это он и был, значит? Совет давал пани Зосе. Бандерше. Я ж его там и встретил. Во, бля! То-то я всё думаю, на кого, ты лейтенант, похож?

А развод тянется своим чередом. Мне менять Малька. А с ним всегда стрёмно. Он как-то с первоначалу самую заурядную распространённую херню с ПМ чуть не выкинул. Стал забавляться. Затвор передёрнул. В канале – чисто. Хотел «щёлкнуть». Я оцепенел. Не знаю, чего его удержало?

Мои мыслишки прервал посыльный с КПП. К заступающему комбату. Меня, мол, требуют. И отказываться от приглашения не стоит. Пелипок пожал плечами. Мне:

– Шагай. Мой сержант, твой помощник примет караул. Будет тип-топ.

Ясно дело, я – в библиотеку. С тех пор на предложение, «сходить в библиотеку, прочитать пару книжек», думаю не о портвейне. А о библиотекарях. Которые меня там ждали в те времена.

На этот раз компашку возглавлял подполковник. Пока не знакомый. Опять танкист. Очень смурной. Абсолютно лысый. С вислыми боксёрскими плечами. Всю дорогу сверлил меня взором. Не мигая. И молча.

Вёл задушевную беседу военврач. Майор. «Лечить будут», – тоскливо подумал я. В бытность мою в военмедакадемии приходилось слышать. Да и видел. Как самые гуманные на кошках бедных диссертации себе кропали.

Третьим присутствовал наш старлей. Его в первый раз привлекли.

– Знаем, куришь, лейтенант. Угощайся, – предложил мне врач, доставая из кармана бело-красное «Мальборо».

Ну и ну! Начало семидесятых. Край СССР и планеты. НАТ-ы рядышком. И майоры Пронины передо мной на стол – пжалста! Кури, Вадя. Ихние.

Это я сейчас так стебаюсь. Тогда мне было просто очень грустно.

– Да, у меня, вот. Свои, – достал из галифе мятую «Шипку». Кстати, отличные были сигареты, – Боюсь кашлять стану.

Закурили. Я-то точно. А вот они – не помню. Мальбору они не запаливали. Точно. А старлей тянул Беломор. Нет. Экзотику капиталистическую не могли тратить. Выдавать им их должны ж под отчёт.

Майор открыл ящик письменного стола. Достал пистолет. Макарова. Положил перед собой. Все глядели на меня. Помолчали секунд пять-шесть. Лечащий врач говорит. Спокойно, дружелюбно:

– Ну, что, лейтенант. Оружие любишь, знаем.

Пожал я плечами:

– Ну. Люблю. И что?

– Чистишь часто. В карауле. Другие только сапоги чистят. И то носки. Задники у всех грязные.

Я покосился на свой левый каблук. Да. Грязноват.

Майор продолжил обо мне:

– И у сослуживца одного просил. Из дома привезти. Наган. Закопанный.

Ну, ясно дело. Уже идёт во всю широкий опрос. Прочёсывание личного состава. Прекрасно помню. Из «Заполярного» в автобусе ехали. С зампотехом лейтенантом Размазовым трепались. Он родом из каких-то уральских или яицких казаков. Я спросил, умеет ли шашкой махать. Он сказанул, что из пулемёта тоже. У них там попрятано, позакопано всего. Ну, я и не упустил случая. Языком-то:

– По экспедициям буду мотаться. Поедешь в отпуск – привези. Я тебя в Питере с девушкой познакомлю.

У Размазика вопрос этот стоял весьма актуально.

Ну, чего тут ответить врачу-душеведу? Молчу. Сокрушённо.

– Ты вот что, лейтенант. Чего жизнь-то портить? Много на тебе сходится. Давай, признавайся, лучше будет. И оружие дома было. С войны, а? Давай. С кем не бывает?

Во! Всё знают, всё ведают. Где-то, кому-то, точно и не помню. Хвастал. Батька с войны привёз. В оттоманке хранил. Два ТТ новенькие. Мамаша на помойку выбросила. Крёстный, дядька Мишка подтверждал: «Эх, дура Катька – твоя матка, на помойку такие машинки!» Сокрушался. А как я-то переживал. По сю пору. (В последние годы – особенно).

Чего уж тут отрицать?

– Ну да. Ну, хотел бы. Но – один! Дорогие товарищи, зачем мне семь-то? – воззвал я к трибуналу. Особому.

Помолчали.

Майор крутанул пальцем ПМ на столе:

– Один? Да. Такой бы?

Я с отвращением скривился:

– Больше уже не хочу. Не то слово. Мне сейчас и мой-то осточертел.

Хлопнул себя по правому боку. Где в кобуре – мой, штатный. С двумя обоймами.

Повисла некоторая пауза. В тишине библиотечной. До меня стало доходить…

Я сидел к ним левым боком. Как вошёл. Справа они меня и не видели. Врач скосил один глаз на старлея. Тот выпучил оба. Старшой подобрал свои могучие плечи.

«Ну их на хер, – думаю, – Надо стравить пар-то».

Жалостливо извиняюсь:

– В караул я заступаю. Да глаза б мои не видели. Ни склад этот, ни стволы с пистолетами.

Сейчас бы им пожаловаться. На самого себя. На дурака. Мог бы в Кремле служить, так нет же… Напросился. Сам.

Махнул я рукой. Машинально. От безнадёжности.

Старший подал голос. Впервые. Задумчиво:

– Да-а. Семёрка тебе, пожалуй, ни к чему. Ну, идите.

И вдруг рассмеялся довольно зычно:

– Пистолет ему свой дать почистить, что ли?

Ночью не тревожили. Допросами. Отстоять дали спокойно. В ночном карауле. Дрых я (между нами говоря).

Утром зашёл Павлючина. Вчера он приехал. Я его не видел ещё. Отпустили, значит. А иначе как мне? Кто служить-то будет? Мне вчера ведь вечером в библиотеке весьма вдумчиво втолковали. «Те кто надо» втолковали. Ну, ошибся. С кем не бывает? Отдай и, как говорится, «я всё прощу». Они ж не будут зря болтать-то.

Склад открывать свой Павлюк собирался. Вот. Значит, и на должности оставили. Об этом всём я и решил спросить у Володьки:

– Ну, как? Отдал шпалеры?

Павлючину ничем не пробьёшь. Представляю, как с ним мучаются на «беседах».

Спокойно чуть скосил на меня взоры свои под толстыми линзами:

– Шуточки у тебя.

О! Кстати. Приказ Дьяка никто ж не отменял: за всеми следить, всех просеивать. А чем мой начальник лучше? Ведь он со мной ни единым предложением, ни единой мыслью после кражи этой не поделился.

Так что я, шутя. Продолжаю:

– А Дмитриев, как? Тоже не вернул ни хрена? Его тоже отпустили?

– У него багаж вскрыли. Нашли окуляры от ПУАЗО [67] , – сообщает мне, не моргнув, начальник.

– И тоже отпустили? – поражаюсь я.

– Они списанные, – презрительно бросил мне Павлюк.

Пошёл на любимый склад. Вроде без мешка.

Дьяк и Феркес тоже вернулись. Всех отпустили, стало быть. Значит, бурение продолжается, расширяется, углубляется.

Однако из караула на «беседы» впредь не дёргали. Меня лично. Других – не знаю. И крутился-вертелся у нас постоянный конвейер. Из библиотеки в клуб, потом в кабинет зама какой-нибудь. Два-три раза в день – стало обычным распорядком.

Сменился, пришёл домой. Развесил портянки. Попович дал чаю. Интересуюсь без задней мысли:

– Дмитриев окуляр от ПУАЗО к себе во Львов экспортировал. А чего бы нам с тобой прихватить?

Сам пишу в настенный «дембельский» календарь коротенько пережитые сутки. Борька обещал сгущёнку дать с ложки. Он с ней дружил. Даже варил её от избытка чувств. Однажды варил, заснувши. Все стены на кухне чтили память двух банок.

Назидает мне снисходительно однополчанин-сожитель:

– Не знал бы тебя, облупленного, счёл, что приглашаешь тоже вывезти награбленное. К примеру, эти самые. Из великолепной семёрки. Но ты их не мог попялить. Столько. Я твою рожу помню тогда. На складе. Измученную. Было на ней написано: «Да куда же столько-то?» Один бы ты заныкал. При твоей болезни к детским игрушкам. Так что – молчи уж.

Только я рот открыл о «беседе» с «Мальборой», пришёл Мишутка. Прямо с порога:

– Чай хлебаете, лентяи-геофизики? А рюмку выкатить, слабо?

Борька, хоть и употребив сгущёнки, пошёл навстречу весьма неожиданному мишкиному предложению:

– Как расценивать ваш демарш, товарищ начальник? Деректива Генштаба?

– Сам не знаю. То ли в шутку, то ли нет. Сами решайте.

Зная, что по пустякам Минька даже заикаться о спиртном не станет, говорю сокрушённо Бобу:

– Как нас там волшебник штаба обозвал? Лентяями и геофизиками? Я – лентяй. А ты, стало быть? У тебя и «Разведочная геофизика» под подушкой, как жила рудная залегает. Вот ты и идёшь в чулан на поиски. Полезной спиртовой жидкости.

Я давно нащупал «слабое» место бобовое. Спросишь его, к примеру: «Слышь, ты, справочник геофизика. Напомни-ка. Гамма-каротаж [68] как делают? Вниз по скважине или вверх?» С чувством юмора у Поповича – нормаль, он будет рад поржать, но дальше из него можно верёвки вить.

Принёс добытчик пузырь. Чистого. Сели. К инициатору-зачинщику предельно нежно обращаемся:

– Внимаем. Излагай. Оценить ручаемся.

– Скоро все узнают. Но вы первые. Приближаемся к наивысшей точке. Командующий округом! Генерал-полковник Тавров! Нас посетят, – Мишутка не был любителем помпезности, но постарался выжать из ситуации максимум.

Мы на секунду замерли.

– В одном ты прав, штабной посланник. Клюкнуть надо. Не за приезд, конечно. Когда ещё удастся? – Попович не зря с учебниками дружил. Даром это не проходит. Мыслил грамотно.

– Это всё? Или ещё чем полоснёшь? – судорожно глотнув воды, еле отдышавшись, решил сумничать я.

– Чует, ох, чует, проказник, – теряя напускную деловитость, мягчел ПНШ, – Данные агентурные есть. Всех нас в части соберут. Через день-два. А тут, – Мишка рукой весело махнул вокруг себя, – Осмотрят. Всё!

– Это как? Обыщут, что ли? – Оторопел сожитель мой. Геофизические справочники о таком действе сведений не представляли. Понималось с трудом.

– За что купил, – лаконично отрезал штабист наш.

И за это мы тоже шлёпнули.

– Ты бы стенгазету свою убрал, репортёр Сика-ёковый. От греха, – душевно присоветовал мне Миха. И смахнул слезу со щеки.

– Не-е-ет. Почему это? Мне нравится. Он правду там отличает. Про меня и про нас, – ещё более задушевно воспротивился Борька. – Я в моём дембельском только даты чиркаю. А тут…

Боб не мог высказать, что хотел. Я тоже.

Но к общему мнению мы пришли. Прилично набравшись. Командующего округа решили встречать цветами. Если он пришлёт нам телеграмму.