Чтение онлайн

С утра капитан-прокурор к себе завлёк. Во второй раз. Я-то по дурости ему: «Здравия желаю, доброе утро, как здоровьичко?…» То есть: я вас помню, мне очень понравилось, всегда рад, если вы меня опять, значит и вам тоже…

«Мучному червю» это всё было глубоко по… Или совершенно до… Стал он меня нудно и с повторами расспрашивать об оттисках на пластилиновых печатях.

Я возник:

– Так рассказывал всё уже в прошлый раз.

Червь невозмутимо:

– Может, кому-то другому и поверил. Потрудитесь отвечать мне.

У меня ум за разум заехал совершенно. Хотел ему рассказать толковую версию, что мы накануне с Бобом перед сном выстроили. Да он меня заколебал. И версию я забыл, и плюнул. На добровольную помощь следствию.

А он меня ещё мордой по полу возил-возил. Кто да за что наградил? Подчинённого моего Искама отпускал? А я уже и Искама этого вспомнить не мог.

До обеда тянулась эта пытка. Дольше!

Я пришёл в столовку почти последним. Чего-то там слопал, уходить,… хвать, а моей фураги-то и нет. На вешалке в предбаннике одна висит похожая, но не моя. Околыш чёрный, размер подходит. На этом сходство кончается. Да что я, свою фурагу не узнаю, что ли?

Схватил за локоть подавальщика. Рядового из хозобслуги. Енукидзе какого-то, что ли.

– Слышь-ка, это, ты. Не видал, мою фуражку тут, никто не схватил, а?

Сам как дурак в руках держу чужую.

– Так, а эта и есть, а таварищ линтинант? Эта что плахой?

И чего ему объяснишь? Самому было просто глуповато.

Напялил. Пошёл. Так ведь главное! У этой козырёк был, ну…, ну, как сопля. Мягкий и липкий.

Хотел начать поиски по части, да меня – в библиотеку.

Ба! Сегодня день встречи старых знакомых. Майор. Улыбчивый, что о шинельке Мальца расспрашивал. Правда, я сейчас шутить не настроен. Озабочен своей фуражечкой.

У них наверняка у всех своя специализация. Этот начал опять потусторонние темы затрагивать.

Да как в Печенге служится? Жениться не думаете? В кадрах остаться не хотите? Родители живы, здоровы? Книжки читать любите? В институте-то неровно вы учились. Из пистолета часто стрелять приходилось или редко? Зрение у вас не ахти, а чего очки не носите? В институте о вас отзывы неплохие, а тут в части противоречивые. Почему начальником мастерских согласились стать? А после службы, чем думаете заняться?

И вдруг, бах!

– А вы знаете, что они пристально вас изучали? – майор перестал быть улыбчивым. Замолчал, ощерился на меня.

– Что? Кто? – понимаю мозгами-то, что опять «эти, кто надо» пинать начинают, приплясывая, меня разглядывая. А всё равно страшновато ведь.

Молчу. Очередь моя: глаза выпучить, челюсть отвесить.

Не знаю, удалось ли ему, чего хотел, но рожа довольная. Подвинулся ближе ко мне. Успокаивающе, доверительно и тихо:

– Рядовой Баландин. Его группа. Помнишь такого?

Откинулся на спинку стула, обомлевший.

Помню, а как же. Зимой, в феврале, наш воспитатель, старый Заёк, с каким-то ещё заезжим «коллегой» быстренько из третьей батареи трёх солдат, что ли, «перевели» от нас. По разным частям. Книжки читали по ночам. Баландин этот в библиотеке ошивался. Из Московской области был. Учился где-то, да вылетел.

– Баландин? Меня? Да с какого х…? – сам уже сокрушаюсь: «Ну, едрёна вошь, опять ты, мудила, не знамо где, вкапался во что-то».

– А вот, глядите, – майор подмигнул, точно помню, достал маленькую записную книжечку. Бумажкой заложенную. Читает мне: «Лейтенант. Начальник караула. Институт. Сессия. Устал. Видение. Двойник».

И мне тихо. Торжествуя, но книжечку близко не показывая:

– А? Чувствуете? А вы говорите. Можете объяснить?

Хоть стой, хоть падай. Уж в который раз. И полегчало мне, и поплохело.

Начинаю объясняться. И чувствую, что жалобно, и ничего с собой поделать не могу.

– Ну, как же не помнить? Прекрасно всё помню. Я – начкар, состав весь батарейный. Баландин этот очень разумный паренёк был. Просил про Ленинград рассказать. Слово за слово. Он фантастикой интересовался. Я ему случай из жизни выдал. Да приплёл кое-что.

В сессию одурел, мол, вконец от теормеха. Иду по набережной, поздно. Январь, снежок, напротив Зимнего. Навстречу. Двойник. Позже прочитал у Паустовского. Такой же случай. Двойник его, Паустовского, в ужасе был. Пленный пацан, в колонне шёл. Так всегда бывает, говорят: одному – страх, другому – хоп што.

Я перевёл дух. Майор глядит на меня. Не мигая.

Решил ещё долить истинной правды:

– С дружком моим в институте был случай. Такой же. В очереди за билетами в кино. В «Октябрь». Стою, говорит. Впереди парень. Затылок у него какой-то странный. Вроде видел где. Парень начал ёжиться. Оборачивается – я! Дружок мой расхохотался, а тот убежал. Обоссавшись. Спросить можете. Сл…

Хотел сказать: «Славку Буева спросите. Не даст соврать. С ним было».

Да во время спохватился. На хрена приплетать. Затаскают ещё. Не обрадуется Савва. И ещё потом подумал: «А, ну как наврал мне Савва? И от всего откажется. И так я в дерьме, а тогда…»

Замолк я окончательно. Смотрю на дознавателя своего затравленно. Он на меня глядит. Взглядом остановившимся. Будто, где витает.

Слегка тряхнул головой майор. Как от наваждения освободился. Но выдержку не теряет. Школа есть школа. Меня назад возвращает:

– Ладно. Х… с ними, с этими двойниками. Тебя послушать… А за группой этой мы понаблюдаем. Вернее за членами её. В разных частях они ж теперь. И за тобой, лейтенант, тоже. И до чего ж ты непонятный человек! Ну, везде, куда ни плюнь, в тебя попадёшь. Тут ты. Рядом.

Он ничего не записывал. «Те, кому надо» никогда ничего не записывали. Писали только прокуроры.

Убрал блокнотик, мне говорит усмехаясь:

– Ладно. Иди покамест.

И уж совсем на моём выходе:

– Двойники, говоришь? Ну-ну.

Вышел с беседы, что книжками учитался. Показалось мне, что майор тоже встречал в жизни. Своё подобие. Интересно: кто кого испугался?

О фураге своей я вспомнил уже на ужине. За столом сидел с Меняйлой. Он зимой шапку не снимал, по возможности, никогда. Жена мне, по секрету, как-то в клубе говорила, что и спать норовил в ней. Но то зимой. Он с Карпат, понять можно. А тут и в столовке сидит в уборе.

– Ты, чего? – спрашиваю. И пальцем в голову ему тычу. Не зима ведь. Весело жуя сало варёное, Меняйла говорит мне:

– У нас с Мальцем один размер. Миниатюрный. Вот теперь и следить приходится.

Я сало жевал грустно. Не малоросс, час. А тут совсем прекратил.

– Не понял? При чём здесь Малёк?

– У него фурага пропала. Он же знаешь, знаешь? Мою свистнет, переделает. Не узнаешь. Надо поберечься.

«Э-э, – думаю, – Трэба бежать. Спросить Мальца, где, как посеял фуражечку».

Сало выплюнул. Компотику хлебнул, к вешалке… Е…тить, перее… Моя родная фурага на ней одиноко висит.

И главное не заметил совсем, кто входил, кто выходил, пока мы с Меняйликом гутарили. Он всё ещё жуёт. Убора головного, не снявши.

Не денёк, а «угадайка» [69] какая-то. Только для нас. Взрослых идиотов с погонами.

Попёрся домой. Огородами. Чтоб на КПП ещё кто-нибудь в библиотеку не затащил. На сегодня сыт.

Малька сейчас искать не буду. Борька – в карауле. Решил заглянуть к Мишутке.

Сидит благостный, карандаши точит. Решил его внезапно с порога мыслить заставить:

– Минька, меня сегодня «особый» человек про двойников пытал. То есть, нет. Про них я сам ему объяснял. Он расспрашивал, почему я в записной книжке у Баландина оказался. Как это тебе, а?

Миху не зря в штабную кладовку выдвинули. Не за один почерк. Он и в Генштабе пригодился бы. Заездили, конечно, его бы. Усадил меня. Успокоил:

– Чаю испей. Коленкой не дрожи. Про записную книжку знаю я. Человек «непростой» и ко мне в каморку заглядывает.

– Про меня дознавал?

Минька снисходительно бросил мне кусок сахару в кружку:

– Знаю, чай сладкий не любишь. Изредка надо. Для мозгов. Тогда поймёшь: Не ты у нас один такой интересный. Со всеми беседуют. Обо всех.

– Ну, а ты ему чего?

– Похвалил тебя. С трудом, говорю, а учился парень. Так напрягался, что «глюки» были. Это я про двойников. Ему понравилось. Они это любят. Да и все тоже. Когда рядом людишки проще, глупее.

«Ладно, не буду ему развешивать, – думаю, – А то и про Паустовского опять придётся. Ничего! Вон уже сколько людей свои копии встречали. И я, и Савва, и писатель известный. Да и «особист», похоже, туда же. И тебя, Куинджи наш, коснётся».

– А вот слушай-ка, что ещё было со мной сегодня… И поведал ему про фуражку мою, путешественницу.

Миха встал. Заходил по комнате босиком. Любил он это дело. Босиком. Долго молчал, мычал, в окно пялился. Потом ко мне вдруг:

– А ну-ка! Одень фурагу свою. Так. Погоди. Посиди. Сними…

– Издеваешься?

– Стой! Погоди.

Забегал по комнате.

Потом уселся и выдал мне:

– Неужто другого способа не нашли? Значит, на первых ролях тебя держат…, но с другой стороны…

Я рот, было, раскрыл, меня Мишутка доконал. За весь такой денёчек-то.

– Слухай, – продолжает тут ПНШ, – Когда пластилином нитку на бирке залепляют, напоследок каким пальцем прижимают?

– Большим? – начинаю смутно догадываться я.

– Бирка с вашего шкафчика-то пропала с явным отпечатком какого пальца?

– Большого, – соглашаюсь я, – Только с входной двери, не со шкафа.

– Не суть, – захлёбываясь, торопясь, меня в грудь толкает Мишка, – Сам теперь гляди на себя. Как ты фурагу снимаешь?

А верно! Большой палец за козырёк снизу. Указательный плашмя сверху. И всё. Никаких боле других отпечатков.

– Видишь? – почему-то грустно говорит Миха, – Но неужто другого способа добыть твой оттиск не было?

– А за тулью ты никогда рукой не берёшься. Я заметил, – напоследок дорисовывает художник наш, – Так характерно снимает и одевает фуражку только Гринька.

«Кого он мне напоминает? Ну на кого же он похож? Здоровенная, кряжистая, широкоплечая фигура. Бычья шея. Рост, правда, не высокий. Не хватает усов. И бороды лопатой. Неужели?…»

Такие дурные мыслишки бродили. А стоял, вытянувшись по стойке «смирно». На плацу. Со всем нашим опальным дивизионом. Согнать было приказано всех. Кроме наряда. Внезапно. По тревоге. Бегали посыльные, как очумелые.

А прилетел к нам вертолёт. МИ-6. Защитного цвета. И сел прямо на маленькую сопочку между артпарком и плацом. В двух шагах от «прославленного» третьего караульного поста. И ведь знали же летуны, куда сгружаться, а?

И ступил на тропку, ведущую к складу Соловья-разбойника, командующий Ленинградским Военным округом генерал-полковник Тавров. И первым встретил его на посту начальник караула лейтенант Борька наш Попов.

Спрашиваем потом с Мишуткой Поповича:

– Зачем вертолёт-то пустил? А у генерала пароль-то узнал?

Попович, по обыкновению, чесал репу, скривив губу верхнюю, темнил:

– Да время-то ещё раннее было. Почти не проснулся я.

– А как показался он тебе? Ведь ты ж его, как нас, а? Разглядел?

Это Минька любопытничал.

– Да… Сатрап. Рисовать тебе его на фоне нашего заката – сюжет безумный.

«Во! Сатрап. Точно», – щёлкнуло тогда у меня в голове.

А сейчас хозяин всего округа спустился к нам на плац. Мы все без специальной команды «ели» глазами очередного сверхвысокого военачальника.

«Интересно: семи штук достаточно, чтоб следующим Министр обороны пожаловал? Для округа – хватило.

Восьмой я чувствовал, когда Феркес надо мной опыт ставил. Почему же всё-таки семь? А на кого, однако, похож-то генералище?»

Мысли блуждали и путались.

– Не найдёте – я вас разгоню, – это вот первое и главное, что задушевно поведал нам «батька». С этим он, значит, и спешил к нам на вертолёте.

Стоим, молчим, внимаем.

«Ежели расформирует? А может, интересно, или нет? Власти ему хватит? Всех по другим частям тогда, севернее некуда, значит, хоть на каплю, но южнее, опять меня, с моей везухой, куда-нибудь к ишакам, нет, я не согласен, лучше б пистолики нашлись, ну, «батька», ну, придумай чего-нибудь, где искать, кого пытать?» – а глазёнки-то свои, не очень дальнозоркие, на комокруга пялю, стать, осанка мне его всё более нравятся. И, честное слово, жалостливо мне за него. Мне-то ведь и к Кушке не привыкать, а вот ему…

– Склад чтоб к зиме, суки, новый мне построили. Железобетонный, – вторую, стало быть, «вводную» кормилец нам вставил.

Глядишь – поживём ещё: стрелять, маршировать – ну, его на х…, будем пахать.

Не иначе, как Борька Попович, на пост там «батьку» пропуская, уговорил затеять новостройку. С него станет! Дома-то вечно замки меняет, ступеньки на крыльце чинит.

Прошёлся немного вдоль строя. Нам вообще-то весело было. Нас-то он всяко не тронет. Мы ждём, как он нашим командирам «введёт».

– Что делать думаешь, подполковник? – это, ясно дело, он Дьяку.

– Всё, всё, что прикажите, товарищ командующий округом. Да ведь некомплект у меня большой, – молодец Дьячина, справно ответствовал. Терять ему уж особо и нечего было, что генерал тут же и обещал.

– Получишь, ой, получишь комплект, мало не будет. Уже едет. Для тебя лично, – уже повернулся покинуть нас и…:

– И чтоб в два счёта вычистили мне ТУАЛЕТ. Проверять не буду.

Во! И кто ж такое присоветовал? Неужели из наших? Не-е-т! Умирать буду – не поверю. Вот это, как раз, и мог враг удумать. Направить поиски в отхожее место.

Кто б такое мне рассказал – ни за что не поверил бы. Но мы Вам обещали: наше повествование – наиправдивейшее. Да то ли ещё будет…

В детстве мы лазали по разным дворам и закоулкам. Довольно далеко от своего дома. В центре города я жил. На окраину мы ж не ездили. На площади Искусств, во дворе театра, статуя стояла. В щель ворот видели. Залезть не удавалось. Облик её, на всю жизнь запомнил. Осанистый и трагичный. Много позже узнал: с площади Восстания убрали. И в памяти у меня всадник осел как «Пугало». Его-то мне и напомнил, прилетевший на вертолёте, на край вверенного ему округа, командующий, генерал-полковник Тавров.

Наши командиры рванули в Печенгу. Вслед за МИ-6, надо думать. Нам приказали строго: ждать. Мы с опозданием пошли обедать. Курили.

Представителей органов тоже не видать. Ни тех, ни других. Такие «высокие» посещения всех, значит, пробирают до самых гланд.

Хотели убраться в свои домики – дежурный старлей Гусь взмолился:

– Ребята, не губите. Через мой труп. И через забор не надо. Худо будет, ой худо.

Разбрелись кто куда. Ждём-с.

После ужина – отбой. На сегодня.

Домой прихожу – стенного моего календаря нету. Боб пришёл из караула, спросил его:

– Не ты, Тортилла, стенную печать глушишь?

– Если б и захотел, то лень было на стенку лезть снимать, – разматывая портянки, меня успокоил Боб.

А кто-то не поленился, значит, – удалось сделать мне глубокий философский вывод.

– Работа у них такая. Правильно нас Мишутка остерегал. Да не в коня корм, – развесил Попович портянки, – Не переживай слишком-то. Знал, на что шёл. Ночью, видать, за тобой нагрянут. Детям буду о тебе рассказывать. Жалко всё у нас выпито.

Таким, примерно, образом мы всегда старались друг друга поддержать. Приободрить.

Боб не ведал, что и книжонки записные у меня реквизнули. Для ознакомления. Особенно одна у меня печаль вызывала. Не об утрате. Нет. В ней анекдоты конспектировал. Открытым текстом. Был раздел, конечно, и крамольный. Можно было ожидать открытия дискуссии. По некоторым. Спрашивается: зачем было приходовать такой, за который точно другим «выписывали»? Отец мне рассказал. И ведь предупредил дурака. У него в редакции «Военного врача» девицу прижучили. Помощницу. Ещё легко отделалась. Быстренько уволилась и – на Дальний Восток.

Анекдот, конечно, качественный: конкурс скрипачей, наших двое, на втором и на последнем местах, второй сожалеет о призе, скрипке Страдивари, последний успокаивает, мол, у вас тоже не плохая, второй огрызается, это для меня, что вам – маузер Феликса.

Ума мне тогда хватило тихо сидеть, язык засунув, о пропаже не трендеть.

Сильно позднее случайное застолье было. Наш «куратор» переводился. С повышением. Хохотнул между дозами:

– Мы тогда позабавились твоими писульками. Но почерк у тебя препоганый. Разбирали с трудом.

А у нас ещё и спор принципиальный на эту тему вышел. Позднее. Когда я коллегам приоткрыл завесу минувшего. Лещу рассказал, между прочим. А он возьми, да и возгордись:

– Ты крупно ошибаешься. Искажаешь факты хр-хре-хрононологии. Этот анекдотик я тебе поведал.

– Об чём речь, Серый? Согласный я. Давай восстановим. Этот самый…, как его? О! Статус-с-кво. Никогда не поздно.

Лещ насупился. Подумал. Сбавил приоритет:

– Кого конкурс-то? Не-а, пожалуй, я про пианистов, кажись, рассказывал.

– Эт-то точно. С музыкантами всегда бардак, – с радостью соглашаюсь я.

Серёга покурил, прикинул в уме что-то и продолжил забавно:

– Может, наши пистолики, как призы, пошли? За последние места в конкурсах.

Ну, что тут скажешь? У нас уже совсем набекрень мозги от поисков этих и ребусов. Свежие нужны головы и мысли.

И начали они поступать. Головы, по крайней мере. Как и было обещано.