Чтение онлайн

Отметину на челюсти нижней действительно приобрёл в Таджикистане. Курс институтский тем временем в Крыму был. По крымским террасам [70] лазал. Коллега наш, Мишка Овсов, там тогда и навернулся. Тоже обзавёлся зубами стальными и шрамом. Выходила его Татьяна. Овсовой стала.

Я морду разбил сразу, как приехал. Первым. Ещё до прибытия Саввы Буева. И ему, и всем скромно ведал, что тоже героически «упал со скал» [71] . Все восхищённо охали, ахали. Белый Ус, меж тем, как-то поинтересовался: «А кто ж тебя-то стонал, но держал». Вскользь ему отвечал. Намёком: «Никто. Пошёл на х…». Мишаня прищуривался, прицеливался, (за столом дело было), примеривался: «Не иначе, башкой в тарелку упал». Сам примерялся.

Лещ подключился: «Да. Точняк. Не сходится. Ежели в тарелку: нос, губы можно расквасить. Подбородок – никак». Белоус заключал: «И свидетелей нет. Как у Овса [72] . Где-то врезали тебе прилично. Но удачно. Хотя и снизу. Голова не отвалилась».

Обоим я им отвечал. Тем же намёком.

До подъёма в горы денег не было. Не присылали. По три раза на главпочту наведывались. В тот день ещё на солнышке полежал. На крыше гостиницы. Стрижен был наголо. Головку напекло. Вечером бежит Серёга Изнаирский. Геолог молоденький из Горного: «Денежки пришли, быстрей жрать». С лаборанткой, Нина, кажется, и с Серёгой пошли в парк. Шашлыки там пекли таджики. Духота, дым, очередь. Я и брякнулся в обморок. Первый и, дай-то Бог, последний раз в жизни. Хорошо челюсть выдержала. И худющий был, и башка совсем пустая. Лёгкая.

Чем уж тут хвастать? Так всю жизнь и прикрывался овсовской версией.

Чего тогда об этом вспомнил?

Так мудрёный Попович, не сразу, но всё же дошёл до сути:

– Вот прокурор этот, грустный, в фургоне-то и угробился.

– Это как же? – опешил я вовсе.

– Да случаем дурацким. Спал он там на лавке. Тормознули. Печка сорвалась. Чугунная. Ну, и…

«Во судьба-то! Не кирпичом с крыши, так печкой. Эх, побеседовать бы с доцентом Смирновым. О диалектике случайностей. Жаль. Более не довелось. Так ведь и у жаровни таджикской кто-то о чём-то мне пальцем погрозил. Я осознал?… Вряд ли. Чем дольше живу, тем меньше понимаю. Хотя голова и становится тяжелее».

– Ты-то откуда узнал? – допытываюсь у Боба.

– Этап, знать, следующий грядёт. Дознавательный. Меня уже пытали. И ты готовься.

Новый майорский прокурор нарисовался. Плотный здоровый свойский мужик. Как Боб и обещал, свидание с ним быстренько состоялось. Круг вопросов расширился. Несколько оригинально.

Как вели следствие предшественники, да чего спрашивали, да не было ли контактов после службы, вечерами-ночами то есть.

– Не пили мы сутками напролёт, что ли? – поинтересовался я у «свойского».

– Ну, а почему бы и нет, – ухмыльнулся мне в ответ очередной служитель армейской Фемиды. Так что я даже не понял: это был вопрос или предложение.

Под конец огорошил меня он совершенно:

– Ефрейтор Искам ваш? Из Поволжья. Судить его будем. Припаяем дисбат.

– За что?

– В отпуске справку медицинскую подделал. Продлил на неделю.

«Свойский» прокурор, ухмыляясь, собирал бумажки. Закончил со мной допрос. Видом своим давал понять: «Ефрейтор. Так, мелочь. До вас доберёмся. Придумаем, за что».

Искам – из поволжских немцев. Жил где-то в Казахстане. Нормальный весёлый солдат. Отпуском поощрили. За хороший ремонт техники.

И не лень было заниматься таким дерьмом. Кто-то из них, значит, в Казахстан катался? Из прокурорских.

Так любому, чего говорить, впаять можно за что угодно. Как два пальца…

Мне, далеко ходить не надо, за «добычу» эпоксидки. В городе Ленинграде день проболтался.

А почему нас вообще всех до сих пор не пересажали?

«Особые» люди тоже маленько подсуетились. Прихватил меня прямо в артпарке «новенький». Сухой, крючконосый, весь из себя проницательный. Со значком почётного чекиста каким-то. Завёл меня. Куда? Ясно дело, в кладовую знаний.

Издалека, с язвительностью, нервы трепал. В финале решил прищучить:

– А ведь вы, лейтенант, нечистоплотны.

Во, бля!

Уставились, замерев, друг на друга.

Похоже от вопроса такого психологического сам крючконосый малость ох…л.

Говорю ему, а сам носом шмыгаю, вроде как принюхиваюсь к себе:

– Квартируем вдвоём с лейтенантом Поповым. Он портянки два раза в день меняет. Чистюля, спасу нет. Меня, в случае чего, выгнал бы.

Психолог поморщился:

– Я не об этом. В связях разберитесь своих…

Подумал чуток. Закончил:

– Моральных.

И на этом финишировал. Больше я его не видел.

Вышел ошарашенный. Присел покурить.

Белый Ус слоняется по части. Знакомится. В одну батарею определился. Вместе с Лещом. К Коле Кулаеву.

– Вот, – говорю, – копаемся в моих морально-этических принципах, – Тебе хорошо.

Не дёргают, поди.

– Ошибаешься, Соколик, – назидательно успокаивает меня Миха, – Я им всем очень ценен. Пистолетами вместе не вооружался с вами. Должен следить и стучать.

– И будешь?

– А как же? Естественно. Наливать ежели не будете, – заржал Миханя, – Закладывать и закладывать. Как учил нас…

– А чего ж это я нчистоплотен ему, а? – жалобно проскулил я Белоусу.

– Лементарно, Донжуанчик. Хоть кого-то за руку держал. В глаза глядел? Глядел. Письма писал? Пи-и-исал! И не женат до сих пор. И чего же ты хочешь, дитятко?

Хоть маленько вразумил меня прохиндей-Мишаня. В ЗГВ его натаскали. И сбагрили.

Ну, хоть и не совсем было ясно, про какую нечистоплотность трендел «крючконосый», но накаркал, гад. Прибыла после обеда спецмашина. А может, это он её самолично пригнал? Со складов «особых»? Из Мурманска!

Народ попрятался: кто – куда. Результат предугадать было нетрудно. Подписали на эту халтуру, в прямом и переносном, дерьмовую тех, кто под рукой оказался. Лейтенант Тютюник под утро пригнал новую РЛС с боевого дежурства. Выспался, явился и вкапался. Башарим приехал из Заполярного на машине с бетонными блоками. В парке разгружали – доразгружался. Естественно меня вызвали срочно в штаб: моего Искама судят, это – как меня самого, один хрен, ставят в известность, что везти скоро надо его в дисбат, вот он я – попался. Пожалуйте в отхожее место.

Объект наш был нам ровесник. После войны поставлен. С той поры и наполнялся. Все доски уже вскрыли. Потревожили его. Уже был этим недоволен. Давал об этом знать.

Дудник пинками пригнал пятерых солдатиков. Все в ПХВ. В резиновой химзащите. Одного узнал: младшего сержанта Насибулина. Один упал в обморок на подходе. Рядовой Акопян, вроде бы. Симулировал.

– За врачом послал, – буркнул, отворачивая нос по ветру Дудник, – Если придёт, конечно. Уже анестезировался.

Эскулап наш приплёлся. Майор Девяткин. Самого было впору откачивать. Со стажем был нелюбитель.

Дудник нам, троице нашей стихийно-невезучей, на прощание выдал:

– Теперь поймёте, что в армии нашей ещё не знают: как ведут себя ломы россыпью. В жидком дерьме. Пучком-то они тонут.

И покинул нас.

Подробно описывать операцию не буду. Не помню подробностей. Хорошо, что был Башарим. Он клокотал. Солдатики стояли в прострации. Не сообразили даже разбежаться.

Кишка у цистерны стала засоряться. На середине процесса. Первым Башарим столкнул в яму Акопяна. Доктор ему какую-то жуткую гадость в нос сунул. Тот вынужден был сесть на земле. Длинный мослатый Тютюник спихнул вниз Насибулина. Это, кстати, был его сержант. Из батареи. Падая, визжал:

– Ни забуду! Ай, ни забуду тиби этаго, литинант!

Остальных помогал отправить вниз и я. Они там по дну шуровали лопатами. По колено, будучи. Описать это – не знаю, какой дар требуется.

Однако.

Ко всему человек привыкает. Через полчасика Насибулин мне, снизу, подняв забрызганное лицо:

– Таварища литинант. Дай закурить.

Стоял, курил. Опершись на лопату. Сигарета пропиталась желтоватым соком.

Ничего огнестрельного мы не нашли. А вот после этого я действительно долго принюхивался. И не только я. Не смотря на мытьё и стирку.

Таким образом, налицо был достигнут второй значительный успех. В ходе следствия. После чистки солдатского туалета, разумеется.

Это: годик дисбата моему ефрейтору Искаму. Вызвал Алийник:

– Повезёшь своего Ис…, как его? Справку подделал. На неделю. Дурак. Стоило пачкаться.

Поковырял спичкой в зубах.

– Двух бойцов отбери. Своих. Поедете с оружием. Смотри у меня.

– Куда ехать-то? – спросил я у командира. Чего «смотреть» выяснять не стал. Тем более «у него».

– В Мурманск. На гарнизонную «губу». Там объяснят. Куда дальше кантовать.

Отправлялись тут же вечером. Проводить меня толком никто не смог.

Мишутка выписал документы только до «губы». Но один он знал дальнейшую путь-дорогу:

– Под Ленинград повезёшь своего фальшивомонетчика. В Вырицу. Слыхал, наверное. В городе будь начеку. Меньше советуют там болтаться. С вооруженным отрядом. Все патрули на вокзалах – твои.

Взял с собой ефрейтора Фёдорова (крымского грека) и рядового Давидовича (из Белоруссии). Кипятком сразу же забрызгали от радости. Обоим передал, полученный только что от Алейника, «наказ»:

– Вас двоих решил взять. Ну, бля, смотрите у меня. Отличия в наказе не было. Оба моих в один голос заорали:

– Товарищ лейтенант! Об чём речь? Да чтоб мы? Будьте спокойнечки.

Пошёл собираться. Встретил развесёлую парочку. Белоуса с Лещом. Какой-то у них был повод.

– И где ж ты был? Мы тебя обыскамши. Мишка хочет «Костыля» выставить, – Лещ икнул.

– Именно. Ну, именно костыля мне и не хватает. А что это? – вяло интересуюсь.

От предстоящей экскурсии в дисциплинарный батальон Ленинградского Военного округа на душе, почему-то, птицы не пели. Даже от проезда через Питер. В голове неотвязно засела дурацкая мысль: «Сегодня ночью мне приснится сон. В нём мне покажут, что документы на Искама выправили неправильные. За это в штрафбате оставят меня. А мои подчинённые, забрав мой пистолетик, отправятся на волю. На большую дорогу. Откапывать ещё семь. К чему это будет, а?»

Белоус, закрыв один глазище:

– «Костыль» это не тот костыль, что опираются. Этот булькает. Хотя на него мо-о-ожно опереться. Подём. С нами-и. Бо-о-прёмся.

Истинно огорчился я:

– Сказать «хочу» – это ничего не отразит. Рано уезжаю. Никак. Сможете – оставьте костылик до возвращения.

– Ку-у-да он едет? – спросил Мишка почему-то у Леща.

– Да. Интересно, куда это ты? – перевёл мне Лещ.

– В штрафбат. Под Ленинград. Отвозить своего пострадавшего.

– Один? – Белоус быстренько отрезвел.

– Двух конвойных беру. С автоматами. Положено так, – вроде сам себе в очередной раз поясняю.

– А сам? – поинтересовался Лещ, – Во всеоружии?

– Не видишь сам, что ли? – Миха хлопнул меня по кобуре с пистолетом.

Поглазели молча друг на друга.

Лещ захохотал:

– Теперь у тебя восемь будет. И два автомата. Куда девать-то? Решил уже?

Белоуса потянуло в назидания:

– Это тебе испытание. Нис-ниспосылается. Смотри, не опозорь часть родную. Сложи все стволы в мешок и сам тащи.

«И эти туда же, про бдение, – тоскливо подумал я, – Патроны, правда, надо забрать. Точняк».

– Ладно. Двигай. «Костыль» сохраню, – обнадёжил Белоус.

«Хромое» утешение было, но за неимением…

Два автоматных рожка с патронами сунул себе в чемоданчик. Пистолет во внутренний карман тужурки. На боку пустая кобура. Так спокойнее.

Получил Искама на гарнизонной губе. Взял на четверых отдельное купе. Тронулись в Ленинград.

Прибыли днём. На Московский вокзал. Солдатики мои выглядели очень прилично. Двое только почему-то с автоматами. Рожки пустые. Искам, когда уведел, заржал:

– Ой, ружья-то зачем? А наручники не взяли? Да я ж не сбегу. Вы ж меня знаете. Вообще на курорт еду. По сравнению с нашей Печенгой.

Прогулялись по Невскому. Мозги у меня, видимо, стали к тому времени подтекать. От всей этой галиматьи. Купил билеты в кинотеатр. В «Титан». На углу Литейного. Что смотрели – убей, не помню.

И ни одного патруля! Фантастика.

Поздно вечером прибыли в дисциплинарную часть. Новеньких принимают с утра. Перекантовались в дежурке.

С утра через окно с решёткой наблюдали штрафную службу. Только строем. Печатая шаг. В столовую и обратно. Осуждённый мой не унывал:

– Мне это – ништяк. Мы, немцы, маршировать любим.

Стали сдавать его. По описи. Чего-то из бельишка было не так. Спрашиваю прапорщика:

– Кто ж знал? В первый раз. Надеюсь больше к вам не заглядывать.

– Не зарекайтесь. Станется, и обратно повезёте. Бывают моменты, – обнадёжил прапор, – Это ж вам надо. У нас их с избытком.

Тут Искам мне шепчет:

– Нормаль, товарищ лейтенант. Давидка мне сейчас свои шмоточки махнёт. Не кататься ж Вам со мной сюда десять раз.

Меня чуть слеза не прошибла, честное слово.

Оставили ефрейтора. На год.

Поехали обратно в Ленинград. Пистолет, зараза, в кармане осточертел. Потный, липкий, маслом воняет.

Забегу вперёд: Искам вернулся в дивизион через шесть месяцев. Раньше срока. Умеют маршировать. Поволжские немцы.