Чтение онлайн

За майорами шёл Павлюк-бедолага. Он уже заметно осунулся. Не в радость, ох не в радость достался ему пост главного по артвооружению. Да и вообще, собачья это должность. Во все времена. Чуть не так снаряды летают – порох сырой! Кто виноват? Ясное дело. А если и таких не хватает, то кого первого к стенке?

Направлялись они на пресловутый третий пост. И меня с собой поманили. Соколу было в сопку некомфортно подыматься. Начштаба ему с превосходством этак:

– Куришь много, спортсмен ты наш.

Сокол задумчиво, с одышкой:

– Молодым литерам-то нашим бегать, это, сюда в охотку. Да… А Соловей и на тачке своей может.

Феркесин продолжал наступать на чувствительное место:

– И ты, майор наш заслуженный, можешь себе заводную игрушку приобресть. Трёхколёсную. На рыбалку ездить будем.

– У тебя, начштаб, ноги, эта, слишком уж. Излишние. Торчать будут… Хотя и хорошо, может. Тормозить будешь ими. Как Соловей, – парировал беззлобно Соколенко.

Пришли на склад. Он уж давно был вскрыт.

Дьяк с утра побывал. Полюбовался на успехи личного состава по охране. Артиллерийского вооружения. А может, это и не наши вовсе успехи? Только вот чьи же? А расхлёбывать, всё одно, нам.

Зашли в пресловутое отделение с автоматами, пистолетами. Остался я снаружи. Про меня вроде как и забыли. Ан, нет. Феркесин вышел:

– Пойдём-ка, глянем, лейтенант. С твоей помощью может…

Вошёл я в этот зловещий складик. Смотрю, мама родная! Павлючина несчастный стоит на коленях около пистолетного шкафчика проклятого. Скособоченно, с головой скорбно склонённой. Что это с ним майоры сделать успели? Так может их всё ручонок дело-то? Э нет! Я-то просто не дамся…

– Вставай, вооруженец. Тебе тоже не с руки. Пускай вон наш ремонтник попробует, – командует начштаба, и Вовка, слава Богу, встаёт. Следов побоев не видать.

– Ты, эта… Китель сними. Легче будет. И засунь туда. Руку-то засунь, – заботливо руководит «экспериментом» Феркес.

Павлюк длиннее меня. Если дверца шкафчика изнутри не закрывается, то можно попытаться снизу. Оттянуть её. И руку внутрь просунуть. Пошарить там.

Молодой я был. Худой и гибкий. Присел на корточки. И проделал это. Вправо, влево провёл рукой и нащупал семь пустых гнёзд. Поднапрягся – крайнюю правую ручку оставшегося ПМ-а потрогал. Обалдело, как-то тупо, подумал: «И зачем я это, мудак, делаю? Следы могу оставить».

Касался я, правда, шпалера едва-едва. А начштаба-то на хера это делать сейчас взбрендило? Усугублять-то?

Ну, да ладно.

Очень уж мы далеко от Большой Земли. До нас трудно добираться. Но «те, кому надо» приедут – выяснят.

– Вот так вот у вас их и спёрли, – веско заключил начштаба Феркесин. Саркастически глядя, на Павлюченку поникшего. И на меня тоже ощерился.

Вырвалось неосознанно из нутра моего:

– А чего это – у нас?

– Да не у тебя лейтенант, не у тебя, кажись. У нашего «Обвальщика», – очень грустно заключил зам по второму штату.

Грустно мы покидали склад артвооружения. Третий охраняемый пост. Строго охраняемый. И всё же обворованный. Как теперь выражаются – «обнесённый». Обнесли наш «Обвальщик» на семь волын. На великолепную семёрку.

«А почему на семь? А не на восемь? Один справа ещё можно было прихватить. Волновались, торопились? Не похоже», – это я так размышлял.

Спускаемся с сопки. Задымил Сокол неизменной своей сигареткой-недомерком. Феркес тормознул. Мы около него сгрудились. Он Вовку за грудки:

– А этот раздолбай, как его? Худяков? На бульдозере дорогу ровнял. И по складу чего-то ездил. Мог не только булдыганы ровнять, а? Ваш с Дмитриевым приказ-то был.

Павлючина ровным голосом, да вообще-то и спокойненько ответствует:

– Хижняков. Механик-водитель. Он и не мой вовсе. Во взводе у лейтенанта, – кивнул на меня: не приминул перевести стрелочку ближайший начальничек.

И обращаю я внимание, что глаза у него, за толстоватыми линзами, холодно-спокойные. Всегда.

Не дожидаясь выпада начштаба, огрызаюсь:

– Хижняков со всем призывом дембельнулся. Раньше Дмитриева. Валуны растолкать – ваш же и приказ был. Его палкой на бульдозер загоняли. Хрен он пахать хотел. Дембель ведь.

Сокол пробурчал нейтрально:

– Механик-то был, эта самое, толковый.

Я ещё собрался было спросить у ретивого Феркеса, как себе мнит сговор-то меж начартом и механиком. Да Павлюк пальцем на КПП указал:

– Начальство прибыло. Комдив, видимо.

Во, змей. В очках, а углядел. Чёрную «Волгу».

Майоры рысью к штабу. Мы с Павлючиной в другую сторону.

Хотел я ещё кое-что нашему генеральному штабисту напомнить. Не успел. Ничего. Ещё не вечер.

А случай был приметный.

Этой зимой. Конец января. Мороз средней терпимости. На станцию сновать приходится. Туда-сюда. В одну из поездок тащил я ГТС [57] – ломаный. Силами моей ремонтной мастерской. Везти надо было на завод под Ленинградом. Тащили его тяжёлым тягачом. Я в кабине с водителем-механиком. Несколько солдатиков – в кузове под тентом. Переезжаем реку Печенгу. В этом месте шириной метров пятьдесят. Северная, порожистая, бурная. На мост – длинные спуск и подъём. Мост узкий весьма. Машины на нём не разъезжались. Перила – хиловатые. Тянем ГТС-ку. Прошли мост. Пошли на подъём. И оторвался буксир. Лопнул трос. ГТС пошёл назад. Выскочил из кабины, гляжу – он косо ползёт на мост. Медленно ускоряется. Быть ему в речке, точняк. Вдруг вижу: нелепый солдатик бежит к оторве-тягачу. Узнал я его сразу. Механик Хижняков.

Выпрыгнул без всякой команды. Я даже крикнуть ничего не успел. Да он бы и не услышал. Наш ГТТ гремит, Печенга под мостом ревёт, в этом месте ещё не замёрзла. Добежал Хижняк в последний момент. Уже на мосту. И ведь остановил, стервец! Скорость ему врубил. А уж, действительно, какой рас…й был.

Ладно бы навернулся тягач ломаный с моста. А вот ежели бы с Хижняком вместе? Бог миловал.

– Ну, какого ты полез туда? – пытал я доморощенного камикадзе. Он как-то ёжился, личико его – действительно личико, мелковат он был – смущалось. Хлопали белесые реснички. Отвечал, паразит такой, в обычной своей отличительной манере:

– А хер его знает, товарищ майор. Чего-то побежалось.

Этого «майора» он вешал всем. И старшине, и своим рядовым. В начале службы добавил такое и командиру дивизиона. Получил пять суток «губы» [58] . Но не сидел. Устроится туда было совсем не просто. Мест было мало, а претендентов много.

Доложил я Дьяку обо всём. В конце говорю:

– Надо бы Хижняка как-то отметить, товарищ подполковник.

Посмотрел он на меня как-то тоскливо, тихо молвил:

– Я бы отметил… Тебя вместе с твоим Хужняком. Трос-то специально, наверное, гнилой намотали. Зелен ты ещё, лейтенант. Хорошо, хоть все вы с проклятыми тягачами не гробанулись. Ну да у Хужняка ещё есть время. До дембеля. С него станется.

А Феркесену я всё же на крыльце штаба ввернул про этот случай с тягачом. На что мне начальник штаба рассмеялся в лицо:

– Эка невидаль! ГТС-ка не на колёсах. На гусеницах. Не шибко и катилась-то. Я б тоже скорость врубить успел.

Хотел я спросить Феркеса:

– А опосля пошёл бы пистолеты воровать? А? Товарищ майор.

Да не спросил. Действительно, был я тогда совсем зелёным. Но случай мне потом предоставился. Всё в жизни переменчиво. Всё. Диалектика…

А эта дурацкая присказка: «Хрен его знает, товарищ майор», пристала ко мне на всю жизнь. До лысины дожил. И неприятности она мне доставляла, и улыбку вызывала собеседников и собеседниц. Улыбку много чаще. И дальше передавал я её встречным. От рядового Советской Армии – Хижнякова.

Вечером заступал в караул. С обеда положено отдыхать. По уставу. Командир дивизии нашей, полковник Крапов, эту статью устава нарушил. Хозяйничал он сейчас в штабе и в части. Вызвал меня к себе. Кого хотел, того и тряс. В кабинете Дьяка засел. Его вместе с ушлым нашим Феркесом куда-то отправил. Зашёл, доложил, жду.

Поизучал меня визуально комдив. Его видел один раз, издали. Производил он впечатление не безнадёжное.

– Садись, лейтенант. Откуда будешь?

Огромнейшая наша страна. Сказать, что ты выходец, к примеру, с Таймыра – и нормально, и интересно. Но и только. Всегда, когда я произносил: «Из Ленинграда», чувствовал – город мой меня не оставит. Если я, конечно, не буду творить больших пакостей.

И приходилось сдерживаться.

Полковник мне:

– Молодец! Это хорошо.

Хоть тут-то я не подкачал. Знал, где уродится как бы. А вот интересно: попади я в Таманскую, какое бы отношение поимел? Видимо, не случайно всё ж мимо кассы просквозил. Время не пришло тогда ещё для ленинградцев. Питерцев.

Крап торопился. С минуты, на минуту могут прибыть более высокие. Его, как он Дьяка, отфутболят, в угол поставят.

– Комсомолец? – не дожидаясь моего ответа, – В партию не думаешь подавать? Думай, резво думай. Самое время. Поддержу. Но!.. В темпе! В темпе, нам нужно в этом дерьме разобраться. Чуешь? – комдив сделал небольшую паузу.

Я закивал. Чего ж тут не чуять? А мне ведь жалко было искренне наши пистолетики. Да и дерьмантин, что вокруг развиваться начинал, мне нужен, как дырка в голове. Я ж не враг себе. И товарищам по оружию. Даже тем начальникам, что без него остались. Павлючина мне, кстати, уже шепнул, что без личных ПМ-ов остались: командир, начштаба, кто-то из замов и ещё. В наряды не ходящие. Их-то игрушки и стояли в самом низу. Совпадение?

– Твои мастера-ремонтники на складе часто работали. Мог кто из них? По глупости, что б насолить командиру. А?

– Да нет, не думаю, товарищ полковник. Чтоб так серьёзно? Размах больно огромный. Да и ребята все спокойные, работящие. Особенно херово-то никто не выделяется.

Полковник поморщился:

– Эх, лейтенант. Тут ведь, я-ж чую, и не явный раздолбай руку приложил. А хитрый и скрытный. Да…, а это в сто раз хужее.

Помолчал, в угол позырился, мне опять:

– Дмитриев, лейтенант, дембельнулся. Хорошо его знал?

– Да, полгода, – говорю, – чуть больше. Вроде всё нормально. Очень выдержанный, очень спокойный.

Ох, как тяжко вздохнул комдив:

– То-то и оно. Бля. Лучше б пьяницей, забулдыгой был. Такому не до хитрожопых планов. Хотя тогда б начальником хер поставили. Вот рогатка-то!

Молчу я. Чего скажешь? Заумность ребуса и тяготы от высоты, поста занимаемого, только сейчас стали чуть-чуть до меня доходить.

– А солдатики у тебя кто? Все русские? Кавказцев нет?

– Нет. Южных людей нет и не было, – осторожно обозвал я детей гор, – Три литовца, два эстонца.

– Во! – встрепенулся полковник, – обрати особое внимание. Разумеешь? Думай, ленинградец.

Упёрся расширенными глазами в меня Крапов. Хотел передать мне свое волнение, желание быстрее найти вражину. Хотя бы ниточку к нему. И передал он мне боль, тоску свою от, видать, неминуемого краха дальнейшей военной карьеры.

Мужик был он ещё совсем не старый.

Отвернулся комдив к окну. Махнул на меня рукой:

– Иди. Вспоминай. Понаблюдай. Если что – сразу ко мне. Ко мне! Понял. А то сейчас ведь уже налетят архаровцы. Мало не будет. Иди.

Побрёл я служить. В караул. Лёг на топчан. Размышлял.

Хотелось комдиву немного высказать. От себя. Нет, вполне доброжелательно. Без негатива. Да не с руки было.

Прибалты мои – исключительно работящие и надёжные парни. Из простых работяг и крестьян. Особенно литовцы. У всех ручищи – чёрные заскорузлые тиски. Прилично говорили по-русски. С нормальным чувством юмора. Эстонцы – те скрытные весьма. Все прекрасные водители. Не лихачи.

Через полгода совместной лямки, один из литовцев, Гасюнас, сказал мне весьма любопытно, про меня:

– Э…, товарищ литинант. Вам незя служить аставаться армия. И начальник Вам большой незя быть.

– Это почему же, Гасюнас? – спрашиваю прохиндея с Вильнюса.

– Ни получится. С подчинённым водку пить вместе надо. Его водку. Тут же смирна его строить. И дрючить, и дрючить [59] . Ви, таварищ литинант, так ни можишь.

Вот ведь, как меня раскусил. Сам себе в том старался не признаваться. Всю жизнь.

– Нет, товарищ полковник, в моём взводе на семь девятимиллиметровых механизмов желающих не найдётся. Уверен, – мысленно ответил я комдиву.

А Соловей-разбойник?…

Служба у нас была, конечно, шебутная. Одна батарея на месяц-полтора уезжала на боевое дежурство. Охранять небо над военным аэродромом в Килп-Явр. Там же тогда был и гражданский аэропорт. Сарай одноэтажный. Два раза в год – учебные стрельбы на Ладоге. Зимние и летние. Всем дивизионом катались. И ещё местные учения один раз. Или летом, или зимой.

В промежутках – дежурства, наряды, ремонт, уборка, бесконечный подсчёт стреляных гильз, шинелей, портянок и т. д. Нервы трепали друг другу по привычке, по инерции. И лень, но случай упускать никогда нельзя. Чтоб не расслабляться.

С сегодняшнего позднего вечера стали мы, несмышлёныши, понимать: была у нас милая, тихая житуха. Теперь на нас собиралась дружно навалиться вся дознавательная военная машина Ленинградского Военного округа. И не только.

Поздно вечером стали поступать вводные. Предупреждения. От дежурного по части. Стоял комбат Пелипенко.

Дремлю на топчане. Грубо нарушаю устав караульной службы. Вторгается капитан:

– Спишь, ненаглядный мой караульный начальник? – безошибочно угадывает, основываясь и на своём опыте, Пелипенко. Время – без нескольких минут двенадцать ночи.

– Так точно, товарищ дежурный капитан. Не сплю. Бдю изо всех сил.

– Букву «З» пропустил в глаголе последнем специально? Слухай сюда, литер питерский. Сообщили по линии. Вылетел к нам из армии подполковник. Самый главный по караульной службе. Смекаешь? Образования тебе на это хватает?

Комбат был очень свойский мужик. Неупёртый и порядочный. Готовился в академию. Очень хотел поступить. «Руки» [60] не имел. К нему в батарею пришёл Мишка Иванов. Комбат первым, естественно отметил, мишуткины способности и каллиграфический почерк. Первым посоветовал его на помощники в штаб. А кто б сам делового взводного вверх толкать стал? Лично я Мишку не отпускал бы ни на шаг, заставлял малевать себя в разных позах: на белом коне, на полях сражений, на Красной площади, в кабаке в Заполярном. Везде.

Большой Ус тоже чуть к Пелипке (Пелипенке, то есть) не попал, но раз уж вылетел из Европы, то и у нас на Печенге водворился к самому неординарному комбату – Айкину. Ему прозвище, знамо дело, легко и заслуженно сотворили. Приделали к фамилии русскую народную приставку – «ху». И всех делов.

С Айкиным, с одной стороны, было приятно и легко: вытворяй, чего хочешь. С другой стороны – это всё же чревато. Как говаривал бывалый острослов части, замкомандира по хозу, фронтовик, майор Дудник: «Ну на хрена, спрашивается, дураку стеклянный х…, а? Всё одно разобьёт». Глубинный грубо-народный смысл этого шедевра никак до конца (конца, а?) не укладывается в моём сознании. Позже видел карикатуру в книге «Физики шутят». Завлаб с пышной шевелюрой спрашивает у лысого экспериментатора: «Не пойму, зачем вам это?». Перед ним на столе результат – бильярдный шар с тремя волосиками.

Всё равно – одни ассоциации.

Отвлеклись опять. Кругом! Два шага вперёд, шагом арш!

Пилипенко далее слегка напутствует:

– Может, сразу, а может – погодя спец в караулке твоей тихой трясти тебя тёпленького начнёт. Что делать – знаешь. А можешь дальше бдеть. Если жить скучно.

Пришлось внять трезвому чувству страха. Чего я сделал? Да разгладил тужурку под портупеей, надвинул фурагу до бровей, для понту, да пошёл по всем закоулкам караулки сапогами греметь, да орать:

– Встать, всем, бля, быстро, не то «в ружьё» подниму, едет из армии, из Петрозаводска, начальник над всеми караулами СССР, к нам, нас проверять, дрючить, всё убрать, всё проверить, всё вымести, Пелипенка приказал, немедленно, генерал не едет, а летит, отдыхающая смена не спит, читает устав!

Перевёл дух. Дальше:

– Овчинников! За меня тут. Я посты проверю. Все. И в штаб. Смотри, чтоб всё здесь.

Ушёл. Знаю одно. Старики все сейчас же лягут спать. Теперь, правда, в сапогах. Двое-трое салаг будут, еле шевелясь, подметаться, прибираться.