Чтение онлайн

Уже в подъезде своего дома, скрывшись от докучных глаз прохожих, не в силах дотерпеть до кухни, я наградил себя за все самоотверженные труды куском «Сходненской» колбасы вприкуску со свежайшим, еще теплым, с румяной хрустящей корочкой батоном.

Холодильник я наполнил солидно и, по возможности, эстетично. Сыр и колбасы, яйца и фруктовый йогурт, крабовые палочки и три бутылки любимого Бертой безалкогольного пива «Бавария», все лежало и стояло на своих обычных местах.

— Милая, — приговаривал я, расставляя продукты. — Любимая моя, единственная! Приходи, все это для тебя. Ты уже достаточно долго не ела вдоволь того, что ты любишь, чего тебе хочется. Приходи и съешь бутерброд с этой удивительной, тающей во рту печенью трески, запей его сладким обжигающим кофе со сливками, отведай этой тонко нарезанной нежно-розовой ветчины, насыться этими большими спелыми бананами, которые ты готова с удовольствием поедать и утром, и в обед, и вечером и в которых я, ей-же-ей, как ни стараюсь, не могу найти ни одного привлекательного свойства. Приходи, приходи… Помяни меня…

Наступил вечер. По бежевым стенам моей комнаты скользили пятна закатного солнца, перебираемые, перемежаемые пыльными листьями вяза, который рос перед самым окном.

Тревожила неудовлетворенность; саднящее чувство незавершенности, неопределенности не давало сосредоточиться и хоть сколько-то успокоиться душой.

Я подъехал к книжному шкафу, отыскал небольшой по формату, но достаточно толстый томик в черном переплете с золотым тиснением — «Православный молитвослов». Зажег лампаду у икон Спасителя и Владимирской Божьей Матери, стоявших здесь же неподалеку, в нише небольшой мебельной стенки.

Впрочем, лампада зажглась не сразу, так как не зажигалась уже достаточно давно. Пришлось заменить старый, полуистлевший фитиль, найти в ванной пузырек с вазелиновым маслом и долить им старое, загустевшее и потемневшее масло, оставшееся на дне.

После всех этих невеликих стараний лампадка занялась маленьким, ровным и теплым пламенем. Взяв с собою молитвослов, я перебрался с коляски на кровать и, успокоив дыхание, открыл книгу.

Я читал с самого начала, все подряд. Начиная с утреннего молитвенного правила, изредка поднимая взгляд на благословляющего с отеческой строгостью Христа и скорбный лик Богородицы.

Я читал, выговаривая каждое слово зачастую по нескольку раз, пытаясь проникнуть в его значение, в самую суть. Грешный язык мой, не привыкший к молитве, ломался и путался, блуждая в лабиринтах старославянской речи. Но с каждой новой страницей голос мой становился уверенней и сосредоточенней. Тайный для непосвященного смысл оборотов и выражений, высшая суть, сокровенная сердцевина молитвы, казалось, проникали в меня все свободнее и глубже. Не в мозг, подчиненный разуму, но в самую душу, в сердце, подвластное в тот момент Тому единственному, Кому я направлял свои молитвы, на Кого не смел лишний раз поднять взор.

Уже глубокой ночью, когда я одолел большую часть этой многотрудной книги, на «Покаянном каноне ко Пресвятой Богородице» неожиданные, непрошеные слезы полились из моих усталых глаз. Мне вдруг стало легко и светло, словно с этими слезами истекала из меня некая скверная тяжесть. Я каялся в своих знаемых и нечаянных грехах, я просил прощения за все свои прожитые годы, за давнюю обиду, нанесенную близкому человеку, за сегодняшнее намерение покончить с собой. Я просил прощения за свою гордыню, за неспособность смириться со своим униженным, убогим положением.

— Господи! — шептал я. — Ты видишь и знаешь, что не один я виновен в своем сегодняшнем состоянии, в своих неразумных и отчаянных намерениях. Есть они, люди и силы, направленные, манящие и толкающие ко всякому окаянству меня и тысячи, миллионы моих соотечественников. Более всего прошу тебя, Господи, не наказывай их меня ради грешного, но пролей на них благость Твою…

Огонек лампадки расплывался во взгляде моем, завешенном пеленою слез. И на какое-то мгновение почудилось, что доброй улыбкой просияли пречистые лики, даря мне освежающую, очищающую радость…

Уснул я, дочитав молитвослов до последней страницы, уже при свете восходящего солнца.

Был выходной день, я сидела на кухне с четырех ночи и пила кофе. Впрочем, в Заполярье солнце в это время уже не всходило, и узнать, день сейчас или ночь, можно было, лишь взглянув на часы. В утренней передаче городского радио я случайно услышала объявление о любительских курсах игры на гитаре. Почему бы и нет, подумала я. Прекрасная дорогая гитара мужа осталась дома и без дела пылилась на шкафу.

Я допила кофе и пошла одеваться. Подойдя к зеркалу и распахнув халат, я увидела свое изжелта-бледное тело, показавшееся мне ужасно постаревшим. Я с неприязнью трогала дряблый живот, сильно похудевшие и обмякшие бедра. Лишь грудь по-прежнему была упругой, по-девичьи высокой и не вызывала у меня никаких претензий.

Именно она, сохранившая форму грудь, заставила меня предположить, что еще не все потеряно. И в дополнение к гитарным курсам я решила записаться на «кварц», на массаж и в оздоровительную физкультурную группу.

Именно в такой последовательности — Дом культуры, а затем спорткомплекс — и был проложен мною утренний маршрут. На «кварц» и массаж предстояло записаться в понедельник в родной поликлинике.

Неспешно посетив намеченные пункты и заплатив на месяц вперед за предполагаемые музыкальные и спортивные занятия, я зашла в кинотеатр, где шла двухсерийная индийская мелодрама, растрогавшая меня и позволившая хоть на какое-то время отвлечься от собственных скорбных раздумий.

Все еще в романтическом настроении, я шла по освещенным фонарями и витринами магазинов метельным улицам своего полуденного города. И, проходя мимо ресторана, услышала веселую мелодию, ностальгическую песню из своего недавнего «хорошего» прошлого.

Почему бы и нет, подумала я, и, зайдя в ресторан, села за один из еще свободных в это время суток столиков. Я заказала бутылку «Хванчкары» и что-то из еды. Есть не хотелось, и, сделав пару глотков из второго бокала, я вдруг обнаружила, что уже достаточно пьяна.

Момента, когда за моим столом оказался разухабистый усатый мичман, я не запомнила. Начало нашего разговора также не закрепилось в памяти. Осознание происходящего возникло уже далеко не на начальной фазе нашей, весьма недружеской с моей стороны, беседы.

А почему бы и нет, снова подумала я, и вскоре разговор вошел во вполне нормальное для подобной ситуации русло. Мичман взялся меня проводить, а потом беспардонно напросился в гости. Вероятно, я выглядела гнусно, на полном пьяном серьезе объясняя ему, что на большее, чем чашка кофе, рассчитывать не стоит.

Никакого кофе не было, мичман извлек из кармана шинели еще одну бутылку вина, и мне пришлось извлечь из серванта бокалы.

Когда он поднял меня на руки и отнес на кровать, совсем как в том индийском кино, ни желания, ни сил сопротивляться у меня уже не оставалось.