Чтение онлайн

— Как же вас зовут, сударь?

— Я…

Джош замешкался на вдох: назваться честно сыном лодочника или что-нибудь соврать? Вот в эту секунду Марек и совершил кое-что.

Говорят: если о чем-нибудь хорошо помечтал, то уже сделал первый шаг. Пускай было Мареку очень далеко до книжного судьи, но первый шаг над подмастерьем он таки совершил. Любой подмастерье на его месте радовался бы за друга, да еще завидовал, да еще смотрел бы во все глаза, но не думал бы, что выйдет дальше. А Марек понял, что выйдет: ничего. Дочь бургомистра — не пара Джошу, а дворянские игры — не для подмастерьев. Ночь кончится, и все разлетится дымом… но красотка будет знать имя Джоша. И бургомистр, и его слуги, и извозчик, и другие извозчики…

Мареку хватило секунды, чтобы все это понять. Он схватил Джоша в охапку и с ним вместе прыгнул из саней.

Девушка закричала, хотела остановить, но не рискнула терять лишние минуты. Сани умчались прочь. А Джош, опомнившись, стал колотить друга…

Бургомистр придал полную веру запискам и остался цел и невредим. Он даже приказал шерифу с констеблями сделать засаду и поймать асассина, но тот ловко ушел от облавы. Асассин не лгал, говоря, что знает свое дело.

Два дня бургомистр с шерифом совещались о том, как призвать епископа к ответу. Клирик высокого ранга был неподвластен мирскому правосудию, дело следовало передать в церковный суд. Тот, разумеется, не принял бы как улику дурацкие анонимные записки. Если бы иметь свидетелей, еще можно было б попытаться… Но, по правде, и с ними шансы были бы малы. Все, что смог бургомистр, — это нанять себе охрану и мирно дожить до своего переизбрания. Его преемник оказался более сговорчив и признал сад епископа частью города.

Джош хорошенько отмутузил сына сапожника, а потом вернулся за брошенной елкой. Отнес ее к Молли Сью, поднял над головами и крепко поцеловал девицу. Вот только удовольствие оказалось слабеньким: никак не шла из головы та, другая… Джош зашвырнул елку через стену обратно в сад, а о Молли Сью больше не вспоминал. С Мареком он крепко рассорился и не хотел его знать.

Но несколько дней спустя Марек принес ему четыре золотых эфеса. Хитрый сын сапожника проверил ямку под усатым котом на памятнике и обнаружил благодарность от бургомистра, половину которой, невзирая на ссору, отдал Джошу.

Джош таки купил за эфес арбалет с гравировкой. Отец-лодочник рассвирепел, решив, что сын украл деньги. Избил Джоша так, что тот еле поднялся, и отнял арбалет вместе с остатком монет. Но не стал дознаваться, у кого сын их стащил, — ведь тогда пришлось бы вернуть.

Марек же спрятал три своих золотых, а четвертый разменял и купил учебник и уроки грамоты. Мать Зои-соседки обучила его читать и писать, даже позволила взять «Записки судьи» и прочесть самому.

Одной зимней ночью мастер-сапожник Стенли уснул в сугробе и замерз насмерть. Мастерская оказалась в закладе и была отнята за долги. Марек вылетел на улицу. Но он имел знания грамоты и спрятанные некогда три золотых эфеса, и по-прежнему не боялся мечтать. Он сел в дилижанс и отправился в столицу… где так и не смог ни попасть в университет, ни сделаться судьей.

Однако половина мечты все же сбылась: он стал кое-кем поважнее сапожника. Случись ему двадцать лет спустя встретить ту красавицу-дворянку или бургомистра, или самого епископа, или даже гениального судья Уилмера — любой из них смотрел бы на Марека снизу вверх.

Июль 1775 г. от Сошествия

Рейс

— Проснись, — просит женщина.

Однако Эрвин не спит. Сквозь рваную, мучительную дремоту он слушает звуки Степи. Кричит ночная птица, что-то ползает в траве, кто-то мелкий роет землю, скребет коготками, пыхтит. Ветер волною проходит по стеблям, издавая тихий протяжный шорох. Кажется, Степь жива. У нее повадки ночного хищника. Она только и ждет, чтобы жертва уснула покрепче.

— Открой глаза. Поговори со мной.

Он поднимает веки. Видит мертвенно-белую, пугающе близкую Звезду. Видит темные фигуры часовых на вахте. Чувствует запах пыльного, грязного тела — своего собственного. Слышит стон. Стоны звучат регулярно, без них не проходит и пяти минут. Герцог ночует в безопасном центре лагеря, тут же и раненые, рукой подать.

— Уйди, — просит Эрвин. — Я попытаюсь уснуть, пока кто-то еще не застонал.

И он, и женщина знают тщетность попытки. Раненые — это иксы, лучшие из кайров. Они стараются терпеть молча. Эрвин слышит их стоны — тихие, сдавленные, процеженные сквозь зубы — и ощущает чужую боль, как свою. Кажется, это его тело покрыто ожогами от Перстов, это его ребра торчат из-под обугленной кожи…

Впрочем, стонами не обходится. Есть порог, за которым страдание пересиливает волю. Достигнув предела, раненый начинает орать и уже не может остановиться. Ордж и снадобья истрачены, да их и было-то — чуть. Нет средства унять боль. Несчастный мечется по земле и кричит, пока не рухнет в забытье. Эрвин умеет отличать крики тех, кто не дотянет до утра. Смерть приходит за добычей перед рассветом, будто на дежурство. Проснувшись, герцог слушает доклад о том, скольких она забрала.

— Уйди же!

Смерть, Степь, Тревога — пускай все уйдут. Эрвин хочет оказаться в глубоком подземелье, куда не доносятся звуки. Где никто не подойдет с докладом…

— Проснись и услышь, — приказывает женщина.

Он поднимает голову, чтобы увидеть ее. Он моргает и трет глаза. Это не альтесса Тревога!

— Я брежу, — говорит Эрвин.

Кажется, он не ранен и даже почти здоров, но в этом нельзя быть уверенным. Он так часто слышит стоны, видит изрубленных, сожженных, изломанных людей, что и сам себе кажется больным.

А вдобавок — жратва. Войско идет по Степи, питаясь подножной пищей: кореньями, травой и грызунами. Эрвину не удается переваривать эту дрянь. Его постоянно мутит, от истощенья голова идет кругом. Теперь добавился бред…

— Ты никогда не говорила со мной. Я только видел тебя, но не слышал. Значит, сейчас я схожу с ума.

— Я заговорила, чтобы разрушить иллюзии, — произносит Светлая Агата. — Молчание можно ошибочно принять за одобрение. Мне стыдно смотреть на тебя.

— Бред, — говорит Эрвин. — Как тебе может быть стыдно?! Я выиграл все битвы, кроме одной. Меня разбили Перстами, никто бы не справился на моем месте!

Агата отворачивается. Смотрит на лазарет… то есть, на ряды тел, разложенных по голой траве. Припасы и шатры остались в кораблях, снадобья — там же. Раненым — никакой надежды.

— Мог предугадать… — говорит Эрвин. — Но тьма, я же не всевидящий, в отличие от тебя! Я надеялся обогнать Пауля. Не мог знать, что он уже был в Рей-Рое!

Агата смотрит в лицо одному из калек. Ей известно, в какой день он испустит дух. Завтра, послезавтра…

— Мне стыдно, — произносит Праматерь.

— Я делаю, что могу! — Шипит сквозь зубы герцог. — У меня триста сорок человек, из которых семьдесят раненых. Мы — походный лазарет, а не войско. Я отступаю, чтобы спасти жизни!