Чтение онлайн

На первой скамье сидит новенький. Завсегдатаев и желающих стать таковыми Финценс определяет с первого взгляда. Они отличаются от туристов и случайных посетителей, зашедших так, разок помолиться, — у них другая походка, другая манера сидеть, подпирая голову рукой или понуро сгорбившись, опустив голову на сложенные руки; они по-другому преклоняют колени и потом поднимаются, по-другому пробираются между рядами скамей.

Новенький не преклоняет колени, он сидит выпрямившись. Небрежно сложенные ладони пристроил на пюпитре, куда обычно кладут молитвенник. На новеньком черные брюки и ослепительно белая рубашка, расстегнутая, причем две пуговицы стоило бы застегнуть. Да, слишком уж расстегнулся, — думает Финценс, — хотя руки сложил как для молитвы.

У незнакомца каштановые волосы, поредевшие на висках, притом, что вообще он молод; эти залысины подошли бы человеку постарше. Глаза у него очень темные, насколько удается заметить Финценсу, который избегает смотреть на посетителей пристально. Под глазами набрякшие мешки, чуть синеватые, как будто от грима, а не от усталости.

Рядом с ним на скамье сумка из черного кожзаменителя, углы уже потрескались, материал отслаивается.

Незнакомец пребывает в глубокой задумчивости, топчущийся неподалеку хранитель тишины для него как будто не существует. Финценс поправляет свечку, которая стоит вполне прямо и не роняет капель на каменный пол, потом находит себе занятие у алтаря — отсюда хорошо виден человек, погруженный в молитву.

И вдруг — конец тишине. Финценс вздрагивает, едва не опрокинув высокий подсвечник, хотя ему хорошо знаком этот рев.

Ребятенок опять тут. Для него надо бы построить особый собор, крохотный соборчик, только для него одного. Где только не предусмотрены отдельные помещения для детей и для взрослых, а вот в этой, так сказать, отрасли — нет. Детский кафедральный собор, неплохо придумано, усмехается про себя Финценс, пусть там разрешается орать, сколько душе угодно. Придержав зашатавшийся подсвечник, он направляет свои стопы к знакомой статуе, перед которой разыгрывается не менее знакомый спектакль. Дитя лежит ничком на каменном полу. Родители, обоим за тридцать, вполне приличные люди, стоят возле своего чада. Два человека, а Финценсу всегда чудится, будто они кольцом окружают свое дитя и, бессильные, растерянные, смотрят на то, что с ним происходит. Финценс, видя это семейство, всякий раз задумывается, а остается ли у ребенка связь с родителями уже после того как они произвели его на свет. Похоже, что этому ребятенку два человека, именуемые его родителями, абсолютно чужие.

Мысленно он называет это семейство «триплетом», — бывают такие комические пьесы, в которых три действующих лица по недоразумению все время оказываются не там, где надо.

Прежде чем Финценс подошел к триплету, тот стал квартетом — присоединился человек с первой скамьи; в следующую минуту он опускается на колени рядом с ребенком, который отчаянно молотит ручками и ножками.

Это потому, что отец попытался перевернуть его на спину.

Мать шевелит губами. Молится?

Финценс замедляет шаг: интересно же, что там творится.

Человек с первой скамьи вытаскивает что-то из своей черной сумки. Кукла? Да, наверное, кукла, тоненькая фигурка телесного цвета, почти голая, только надето что-то вроде трусов, да и те — не красивые цветные, а скучного коричневого цвета. Финценс трогает за плечо человека, опустившегося на колени перед ребенком.

— Тсс! Тсс! Пожалуйста, потише, — наклонившись, шепчет он ему на ухо; обернувшись к родителям, прикладывает палец к губам. На ребенка эта пантомима не производит впечатления, орет себе и орет.

Человек встает с колен; какая белая на нем рубашка, какая гладкая. Неестественно, думает Финценс, ненормально для человека со столь безобразно потертой сумкой. Кукла осталась на полу рядом с ребенком, и только теперь Финценс видит, что это за фигурка. Это изображение младенца Иисуса. Незнакомец, новенький, попытался дать его ребенку в ручки — утешить живое дитя восковым Иисусиком. А восковой Иисусик представляет собой нечто совершенно удивительное: взрослый, и в то же время — дитя, да и воск, из которого он сделан, какой-то странный, — точно живая плоть, в нем есть нечто чудесное, магическое. Даже у Финценса бегут мурашки по коже. Кто же это вторгся в пределы, где он следит за порядком?

Новенький прячет в сумку свое творение: Финценс не сомневается, что незнакомец сделал фигурку собственными руками. Тот уже снова опустился на колени рядом с ребенком и положил ладонь ему на спинку. Почему родители не вмешиваются? Ребенок поворачивает головку и — не может быть! — он улыбается. Настает тишина. Ничего подобного не случалось за те шесть месяцев, как ребенка приносят в собор.

Чуть позже все четверо — перед собором, трое взрослых и ребенок. Ребенок сидит на земле. Человек с черной сумкой опустился на корточки, положил руку на плечо малыша. Родители вытащили блокнот и ручку, что-то записывают, телефоны, адреса. Незнакомец жестикулирует, выпрямляется. Как только он снял руку с плеча ребенка, тот опустился на четвереньки. И вот уже опять лежит ничком, прямо на асфальте, уткнувшись лицом в скрещенные ручки.

Финценс наблюдает за этим действом из центрального портала, где на столике разложены открытки и глянцевые проспекты, которые он, для вида, подравнивает. Трое взрослых прощаются, пожимая друг другу руки. Новенький гладит ребятенка по светлым волосам. О чем-то договорились? Так все это выглядит. Э, видимость обманчива.

Финценсу остается лишь удалиться под своды собора. В течение нескольких минут он ни разу не вспомнил о кофе.

— Почему облака не зеленые? — Она лежит рядом с ним, он слышит ее дыхание. Его рука — на ее животе.

— Потому что они из водяного пара, а не из травы. — Он притрагивается тремя пальцами к своим, затем — к ее губам.

— Считаешь меня глупой, так? — говорит Валентина. — Потому что я попрошайничала на том перекрестке. У кого нет денег, тот глупый, так?

— Валентина, я был таким же.

— Но ты играл роль, для тебя это занятие никогда не было чем-то серьезным. Ты разыгрывал из себя иностранца, а дома у тебя в столе лежал твой замечательный паспорт, европейский, со звездочками.

— Ну, о чем ты! Не в этом же дело, я и не вспоминал об этом, даже не задумывался.

— А теперь вот подумай… Смотри-ка, сидит! Какая красота… — Она показывает: на ее колено опустился мотылек.

Мотылек сидит неподвижно, он белый, с оранжевыми зубчиками на крыльях.

— Обычно такие летают раньше. По-моему, я видел их в апреле, куда ни шло в мае. Но уж точно не в сентябре. — Фиату хочется показать себя знатоком. Он приподнимает руку, — хвать — и мотылек пойман.

— Буду держать его у себя. — Валентина сияет, улыбаясь Фиату. — Как ты думаешь, получится? Можно посадить его в коробочку. У тебя есть коробочка?

— Он не выживет, если будешь держать его в коробке. Было бы жаль его. Мотыльку не место в коробке.