Чтение онлайн

ЛЕСЛИ СТИВ. С семи до девяти — гулял в Бордер-Хидл. Ни одного свидетеля. С девяти до одиннадцати: находился в распивочной там же, в Бордер-Хилл, в доме номер 3/2, принадлежащей мистеру Арнольду Пейну. Свидетели: официант Льюис Селдинг, который его обслуживал.

ДЖЕРЕМИ СТИВ. Вышел из дома в семь часов, отправился пешком в Ассоциацию бдящих, куда пришел точно без четверти девять, чтобы начать свою лекцию. С без четверти девять до половины одиннадцатого читал лекцию. Свидетели — все слушатели и персонал ассоциации. В десять сорок сел в автобус, идущий в Бордер-Хилл, на котором доехал до конечной остановки. Свидетель: водитель автобуса.

ОЛИВЕР СТИВ. В семь часов вышел из дома вместе с братом, но сразу же расстался с ним, направившись пешком к себе на работу, куда пришел в полдевятого. Находился на работе, как обычно, до одиннадцати. Свидетель (с половины девятого до одиннадцати): ночной сторож Вендер, служащий компании «Нитролин».

КЭРОЛ СТИВ. Весь вечер находилась в постели, больна. Ни одного свидетеля, кроме отца Лесли Стива.

Алиби были довольно бесспорные, в отношении большей части времени, затраченного Стивами, имелись подтверждения свидетелей. Однако самый важный отрезок времени — с семи до девяти, в течение которого, согласно медицинской экспертизе, были убиты Жеро и Люси, — оставался непроверенным. Все гуляли. Гулял старший Стив, гуляли оба его сына, лежала в постели Кэрол, и все без малейшего доказательства. Конечно, это было просто совпадение, но совпадение в высшей степени досадное.

Артур Йеллинг покачал головой, он ничего не понимал. Казалось, запущен какой-то механизм, чтобы навлечь на Стивов еще больше подозрений, чем они и так вызывали. И когда подозрения в отношении их достигали предела, оказывалось, что ты не сдвинулся с места, так как оставалось неясно, в чем именно их можно подозревать.

«Но выдвинем такую гипотезу», — произнес Йеллинг, разговаривая сам с собой. Он имел такую смешную привычку, и это нередко с ним происходило. «Стивы, за исключением Кэрол, не хотят, чтобы Люси Эксел ходила к Жеро и обращалась к нему за помощью. Так как она их не слушается и нарушает запрет и более того — пытается бежать с Пэддером, они следуют за ними, проламывают головы Пэддеру и Люси, а потом делают вид, что она исчезла».

Йеллинг поразмышлял над сказанным. Первое, главное возражение состояло в следующем: выглядело не слишком правдоподобным, чтобы Стивы так легко проламывали голову людям, лишь стоит кому-то не подчиниться их приказанию. Йеллинг прекрасно запомнил слова, сказанные ему Оливером Стивом: «Мой запрет носил моральный характер. Дело не шло о физическом принуждении». Во-вторых — и это было более конкретное доказательство, — машина Жеро была обнаружена в семидесяти двух километрах от Бостона. Туда и обратно — сто сорок четыре километра. Другими словами, два часа пути машиной на самой большой скорости. Но у Стивов не было автомобиля, и период времени, за который они могли отчитаться, составлял не два, а самое большее полтора часа; в отношении же остального вечера имелись свидетели и достаточные доказательства. Итак, эту гипотезу следовало категорически исключить.

Оставались Майкл Мэттер и другой промышленник Эндрью Симей. Под папкой «Стивы» лежала другая, с надписью «Жеро». В ней были собраны результаты расследования, проведенного Сандером в отношении этих двух лиц.

ЭНДРЬЮ СИМЕЙ. Сведений о том, что названное лицо связано с профессиональными уголовниками, которым можно поручить убийство Жеро, не имеется. Известно, что он предлагал Жеро совместно приобрести несколько объектов недвижимости и учредить специально с этой целью компанию по финансированию и эксплуатации. Жеро ответил отказом (смотри приложенные письма под номерами 1, 2, 3), и Эндрью тогда, в разговоре с друзьями, обещал «хорошенько его проучить, чтобы он надолго запомнил». 17-го числа Эндрью провел целый день в своем офисе, а в шесть часов вечера поехал в «Караван-холл» для того, чтобы, как он говорит, встретиться с Жеро. Не найдя его там и услышав, что Жеро намеревался поехать в Чарлзтаун, он отправился туда на своей машине, но на полпути передумал и возвратился домой в Бостон. Во всяком случае, что он делал в течение всего этого времени, может быть точно установлено только начиная с девяти часов вечера, так как не имеется свидетелей, могущих подтвердить его показания в отношении того, где он находился с момента, как вышел из «Караван-холла», до того, как вернулся домой.

Внизу листка была пометка Сандера, сделанная синим карандашом: «III». И ничего больше. Но Йеллинг знал, что это значит. Сандер оставлял за собой право подвергнуть этого Эндрью допросу третьей степени, если не удастся удостовериться, что он действительно ни при чем.

Чувствительное сердце Йеллинга сжалось. Но таковы были методы Сандера, и он тут не мог ничего поделать. Но все же, может быть, мог кое-что предпринять, чтобы не допустить такого варварства.

Затем шел листок, посвященный Майклу Мэттеру.

МАЙКЛ МЭТТЕР. Сведений о том, что названное лицо связано с профессиональными уголовниками, не имеется. Были подвергнуты допросу члены банд Гамильтона, Скаффа, Хаванеро, но им ничего не известно. Названное лицо находилось днем 17-го числа в своем офисе, затем в помещении Всеобщей резиновой компании, где состоялось заседание административного совета. Все, что он делал в течение этого времени, полностью подтверждается показаниями свидетелей (смотри документы А/354). Его отношения с Жеро были весьма напряженными. При всяком удобном случае он повторял, что Жеро «дурак на воздушном шаре» и что все его могущество сразу лопнет, как только кто-нибудь сообразит «проткнуть шар, который его держит в воздухе».

Пометка Сандера гласила: «Абсолютно порядочный человек. Вне всяких подозрений».

Может, Сандер и был прав, но Йеллинг не находил абсолютно порядочным человека, который мог сказать про другого «дурак на воздушном шаре». Ему такое выражение казалось крайне вульгарным, не подходящим для приличного господина.

Йеллинг перекусил в ресторанчике на улице Ганновер, размышляя о всех этих алиби. Он поел в спешке, даже не глядя, что ест. Потом попросил принести ему городской справочник и стал искать адрес Ассоциации новой науки. Наверно, было еще рано, и Джереми Стив еще не успел закончить свою лекцию. Но Йеллинг был не против того, чтобы послушать, о чем говорит Джереми Стив. Он еще недостаточно глубоко постиг этого человека — его психология, его истинное внутреннее «я» ему еще были неясны. И это Йеллцнг считал своим серьезным промахом, ибо он любил основываться не столько на алиби и показаниях, сколько на том, что называл «психорасследованием». Для него расследование было удачным не тогда, когда находились неопровержимые улики виновности обвиняемого, а когда удавалось заставить его самого признать свою вину, прижав к стене множеством тонких психологических замечаний, которые он не мог опровергнуть и был вынужден признать поражение. Метод Йеллинга (который Сандер находил весьма спорным) состоял в следующем: на основании первых документов и первых результатов расследования составить гипотезу. Например: виновным является А. Тогда Йеллинг начинает кружить вокруг Л., исходя из предположения, что он виновен и пытаясь убедить самого А. в том, что ему лучше во всем признаться, так как он уже разоблачен. Возможности было две: либо он добивается успеха, либо получает доказательства того, что А. невиновен. Во втором случае Йеллинг выдвигал другую гипотезу: виновным является Б., и так далее.

Йеллинг даже написал статью в «Газету департамента полиции», но полученные критические отзывы, едкие и насмешливые, заставили его отказаться от намерения продолжать писать. Сандер ему прямо заявил, что он — сумасшедший и что вообще трудно понять, как можно что-то раскрыть посредством этого идиотского «психорасследования». И все же именно благодаря психорасследованию Йеллингу удалось распутать много тугих узелков. Но робость мешала ему добиться заслуженного признания. И он с этим уже смирился.

Наконец он добрался до Ассоциации новой науки и уселся в глубине зала, приготовившись слушать Джереми Стива, который еще не кончил свою лекцию. Йеллинг был уверен, что лекция пуританина Стива что-то подскажет ему, окажется для него куда полезнее, чем изучение отпечатков пальцев и бесчисленных донесений.

Джереми Стив вещал своим неприятным голосом перед аудиторией, состоявшей не более чем из двух десятков человек, в основном стариков.

Висевший позади него написанный от руки плакат гласил:

Сегодня вечером, ровно в восемь часов пятнадцать минут, проф. Джереми Стив прочтет лекцию на тему:

СНИСХОЖДЕНИЕ ОПАСНО.

— …не следует полагать, — гремел Джереми Стив, и глаза его горели таким огнем, которого Йеллинг еще никогда не видел, — что снисхождение является проявлением доброты. Доброта не имеет ничего общего со снисхождением! Совсем наоборот, мы добры к подобным себе и к самим себе только тогда, когда не проявляем снисхождения ни к чему и ни к кому. Разве все не согласны с тем, что врач не должен быть жалостливым? А если врач, лечащий наши физические недуги, не должен быть жалостливым, то почему должен быть таковым тот, кто лечит наши нравственные болезни? Если мы хотим, чтобы все делалось по справедливости, это должно делаться без всякой снисходительности. И не говорите, что эта концепция слишком жесткая, слишком строгая и что человеческое сердце нуждается также в понимании, любви, доброте, сострадании! Когда понимание, любовь, сострадание означают снисходительность и лишь маскируют снисходительность, я отказываюсь их одобрять. Поддавшись снисходительности к себе самим, мы множим свои маленькие пороки, мелкие прегрешения, они постепенно растут и становятся большими. Курить, пить что-либо, кроме воды, чревоугодничать, спать столько, сколько хочется, — вот мелкие проявления снисхождения к самому себе. А снисхождение по отношению к другим ведет к той все шире распространяющейся безнравственности, свидетелями которой мы все являемся. Мы грешим также и потому, что знаем, что другие снисходительны по отношению к нам, что они нас не будут упрекать, не подвергнут, неминуемо и непреклонно, наказанию…