Чтение онлайн

— Господин Коншин у нас бывает часто и гуляет широко, но…

— Я понимаю, Семен Семенович, — успокоил его Кузьмин, — тайна вкладов. — Именно.

Когда журналисты ушли, Семен Семенович надел пальто и шляпу.

— Я на часок отъеду, — сказал он помощнику, — так что ты смотри.

У дверей ресторана стояли уже постоянные лихачи, ожидавшие веселые компании.

Семен Семенович сел в коляску и приказал ехать на Малую Грузинскую. У небольшой темной арки он вышел, кинув лихачу: — Жди.

Пройдя темной аркой, он вошел во внутренний двор и мимо палисадника прошел к дверям подъезда, поднялся на второй этаж.

На площадке было темно, и Семену Двигубскому даже не по себе стало, казалось, что кто-то стоит за его спиной.

Он похлопал по двери, нащупал язычок звонка, повернул. — Кто? — спросил мужской голос. — Я, Семен, открывай, Андрей.

Дверь открылась, желтый свет из прихожей осветил замусоренную лестничную площадку, и Двигубский обернулся. За спиной никого не было. — Ты что, Семен? — спросил хозяин. — Да так, ничего, нервы. — Валерьянку пей. Ну заходи, чего стал? — Ты один? — Да.

Квартирка была небольшой. В две комнаты. Обстановка старая, от деда, почтового чиновника, осталась.

На ее фоне современные дорогие вещи, пепельница серебряная, английские часы «Нортон», изящные безделушки казались забытыми здесь случайно.

— Заменил бы ты это старье, Андрюша. — Семен Семенович сел на жесткий диван. — А зачем? — Смог бы людей принимать, женился бы.

— Ты все об этом, Семен, у тебя дело или так просто?

— Были у меня сегодня писаки, интересовались Коншиным. — Значит, пожар не просто так был? — Видать, да.

— Сеня, купца Масленникова мы вытряхнули, так ему деваться было некуда. Он больше всего на свете боялся, что полиция узнает о тухлых консервах, которые он армии поставил, а Коншин…

— А на него никто и не лезет! Дергаусов и его мадам.

Хозяин дома закурил дорогую папиросу, помолчал.

— Что мы знаем об их делах? Поставляют для армии гнилье! Дергаусов человек битый, у него связишки есть. Пойдем на фу-фу, вполне прирезать могут. — Неужели боишься?

— Да нет, мы с тобой сами кого хочешь замочим, но надо наверняка. Твой человек в сыскной поможет? — А куда ему деваться. Сколько он от нас поимел.

— Тогда я к нему поеду прямо сейчас. Пусть узнает, да нам ниточку даст.

— А нам много и не надо. Дергаусов сегодня опять кабинет заказал, может, его под утро-то и прижать? — Рано, Семен, рано. — А если его мадам дернуть? — Уж больно продувная баба. Подумаем. — Думай, а я поехал.

Больше всего на свете полицейский надзиратель Кузьма Баулин любил свою работу. Любил за то, что она давала ему власть над людьми. Пусть не большую, но пьянящую.

В своем мирке, в котором он постоянно вращался, профессия его была покрыта ореолом тайны и некоего могущества. Приказчики, хозяева трактиров, владельцы публичных домов, бильярдные жучки и уголовники относились к нему с почтением и страхом.

Среди московского жулья ходили легенды о его физической силе и ловкости.

А ведь когда-то в городском училище любой мог отлупить его.

Но в их доме жил цирковой борец Антощенко, выступавший под звучным псевдонимом Черная Молния; он-то и пристрастил мальчонку к гирям, и ко дню окончания училища Кузьма спокойно крестился трехпудовиком. Потом он работал в цирке. Борец из него не вышел, он был нижним в группе акробатов.

В полицию его определил крестный, околоточный надзиратель. Он окончил школу полицейского резерва и попал в сыщики. Нынче он был полицейским надзирателем первого разряда, но экзамен на первый гражданский чин сдавать не хотел. Его устраивала нынешняя веселая жизнь.

Служил Кузьма хорошо и уже готовил почву для перехода на хлебную должность сыскным надзирателем при Пресненской части.

Служитель Нефедов Никодим Лукич, из крестьян Сергиевопосадского уезда проживал в Малом Тишинском переулке в доме Скорятина, в первом этаже.

Когда Баулин подошел к дому, то увидел крепкого мужика, затаскивающего в квартиру мешки с картошкой.

— Ты, братец, Нефедов будешь? — спросил его Баулин. — Мы. — Я из сыскной. — Кузьма показал значок.

— Из полиции, значит? — без тени испуга и почтения переспросил Нефедов.

— Из нее, сердешный. Ты мешочки-то свои брось, со мной пойдешь. — Это еще зачем?

— А затем, дядя, чтобы поговорить с тобой о том, кто склады на Пресне поджег. — Как поджег? — Атак, взял да запалил.

— Мы этого не делали и нам ехать никуда не надобно.

— Ишь ты, — разозлился Баулин, — значит, для тебя приказ полицейского офицера ничего не значит?

Он специально для солидности назвал себя офицером. Но даже этот громкий титул не произвел на Нефедова впечатления.

— Офицер он и есть офицер, а вы, господин, больше на приказчика смахиваете.

Вот этого Кузьма пережить не мог.

Он схватил Нефедова за грудки и ударил спиной о стену.

— Ты что же, рвань, сопротивляешься чину сыскной полиции?

На шум из дома выбежал мрачный мужчина с ломом в руках. Тут Баулин и достал браунинг. — Брось лом, пристрелю.

Но мужик, видимо, не очень испугался и продолжал наступать на Кузьму, сбоку заходил оправившийся Нефедов. Кузьма сделал шаг назад и дважды выстрелил в воздух.

Мужик выронил лом, присел и смешно, как краб, заполз в подъезд. Нефедов испуганно остановился.

В окнах дома замелькали встревоженные лица. Пронзительная трель полицейского свистка раздалась при входе во двор. Гремя сапогами, вбежали двое городовых.

Они знали Кузьму, поэтому начали действовать проворно и споро.

Нефедову скрутили руки ремнем, мрачного мужика извлекли из дома, кликнули извозчика и повезли задержанных в Гнездниковский.

Бахтин пережил неприятные минуты, когда поехал в Лебяжий переулок, к матери Серегина.

Вместе с помощником пристава Гейде они позвонили в дверь. Открыла молоденькая горничная. — Нам госпожу Серегину.

Горничная не успела еще ничего ответить, как в коридоре появилась высокая дама в сером домашнем платье. — Я вас слушаю, господа.

Бахтин и Гейде сняли фуражки, не зная, как начать этот разговор. — Так я слушаю вас.

— Госпожа Серегина, — сказал Бахтин, — я должен сообщить вам… — Он застрелился? — Нет, его отравили.

Гейде шагнул к Серегиной, пытаясь взять ее под локоть.

— Не надо, господа, — тихо сказала она, — прошу вас в комнату.

Серегина оперлась о большой круглый стол, Бахтин и Гейде так и остались стоять в дверях гостиной. — Значит, мой сын невиновен? — Наверняка ничего сказать не могу, мадам.