Чтение онлайн

Надо сказать, что ряд осведомленных мемуаристов (H. Н. Месяцев [901] ) не без резона полагают, что М. А. Суслов вовсе не случайно принимал активное участие во всех этих «кадровых» событиях. Именно он, а также «будь здоров какой костолом» А. П. Кириленко по поручению Л. И. Брежнева «постепенно и вытащили из-под Шелепина все властные структуры».

Очередной, на сей раз самый ощутимый и болезненный «удар колокола» по всей «комсомольской группировке» прозвучал 26 сентября 1967 года, когда на очередном Пленуме ЦК, где обсуждались три доклада — Л. И. Брежнева, главы Госплана Н. К. Байбакова и министра финансов В. Ф. Гарбузова («О мерах по дальнейшему повышению благосостояния советского народа», «О проектах Государственного плана развития народного хозяйства СССР на 1968 г. и планов развития народного хозяйства СССР на 1969–1970 гг.» и «О проекте Государственного бюджета СССР на 1968 год»), — А. Н. Шелепин был тихо выведен из состава Секретариата ЦК [902] . Между тем, как свидетельствует П. Е. Шелест [903] , даже после этого Л. И. Брежнев продолжал с очень большим опасением относиться к А. Н. Шелепину и ко всем его контактам, особенно с В. Е. Семичастным, у которого при упоминании имени генсека «по всему его телу проходил ток высокого напряжения». Гораздо позднее о том же говорил и Л. М. Замятин, который вспоминал, что вскоре после своего назначения Гендиректором ТАСС у него состоялся приватный разговор с Л. И. Брежневым, в ходе которого тот «объяснил ему», что «всех идеологов, которые окружали Шелепина, мы отослали за рубеж или в другие места, но сейчас он ищет новых людей на идеологическом фронте, формирует новую команду. Он не бросил своих идей, мне это не нравится, и мы с этим покончим» [904] .

Кстати, по иронии судьбы буквально за два дня до самого Пленума ЦК, решившего судьбу «сталиниста» А. Н. Шелепина, в интеллигентской тусовке получил довольно широкое хождение очередной антисталинский фолиант «От оставшихся в живых детей коммунистов, необоснованно репрессированных Сталиным», под которым стояли подписи 40 чад «жертв политических репрессий», в том числе П. И. Якира, А. В. Антонова-Овсеенко, Ю. Н. Ларина-Бухарина, З. Л. Серебряковой, А. Г. Бокия и С. К. Радека. Помимо традиционной псевдоисторической лабуды, в сем послании абсолютно лживо утверждалось, что якобы «в настоящее время с трибун, в печати, по радио и телевидению всячески пропагандируются "заслуги" И. В. Сталина», что де-факто «является политическим пересмотром решений XX и XXII съездов КПСС», и именно это обстоятельство «мешает нашему движению вперед, ослабляет наши ряды, подрывает наши силы, делает невозможным достижение коммунизма» [905] . Но, как верно подметил профессор Д. О. Чураков [906] , то, насколько эти чада бывших большевистских вождей были реально озабочены «нашим движением вперед», более чем наглядно показали годы горбачевской перестройки, где эти персонажи в качестве яковлевских церберов на все лады поливали и саму советскую историю, и все наследие классиков марксизма-ленинизма.

Конечно, решение сентябрьского Пленума ЦК по факту знаменовало собой окончательное поражение А. Н. Шелепина и его «птенцов», или, по образному выражению С. Н. Семанова, «комсомольских младотурок», в борьбе за власть, что до сей поры крайне неоднозначно трактуется в исторической и мемуарной литературе, а также в публицистике. Известные представители либерального лагеря (Г. А. Арбатов, Р. А. Медведев, Ф. М. Бурлацкий, Р. Г. Пихоя, А. Н. Яковлев, А. С. Черняев [907] ) традиционно твердят о том, что поражение «комсомольцев» в борьбе за власть стало настоящим благом для страны, поскольку они были откровенными сталинистами, приверженцами еще более консервативного и контрреформаторского курса, чем брежневская команда, и что в случае их прихода к власти страну неизбежно ждали новые репрессии и такой же ужас сталинских концлагерей. Однако эта сугубо доктринерская и откровенно политизированная оценка вполне справедливо критикуется даже рядом членов того же политического лагеря, в частности Л. М. Млечиным и К. Н. Брутенцом [908] . Они полагают, что «была группа влиятельных людей, которая хотела поставить во главе страны Алексея Николаевича Косыгина», с которым связывали прогрессивные экономические реформы и возможность проведения более здравой линии». По их мнению, к этой группе относились сам А. Н. Шелепин, В. С. Тикунов, Н. Г. Егорычев, Н. Н. Месяцев и иные фигуры их круга, «которые, в отличие от Л. И. Брежнева, с интересом и сочувствием относились к реформаторским идеям А. Н. Косыгина». Кроме того, в личном плане А. Н. Шелепин, не в пример другим членам Политбюро, был довольно щепетильным человеком, отличался особым аскетизмом и не страдал столь ненавистным ему комчванством. Причем все эти личные качества «Железного Шурика» отмечали не только его соратники и сослуживцы, но даже многие недоброжелатели.

Что касается историков патриотического лагеря, то здесь существуют целый ряд полярных мнений. Так, ряд авторов (С. Г. Кара-Мурза, Д. О. Чураков, А. И. Вдовин [909] ) считают, что поражение А. Н. Шелепина и его команды — так называемой «русской партии внутри КПСС» — имело как минимум два серьезных последствия для всего будущего страны: во-первых, оно означало фактический отказ брежневского руководства от продолжения «национально-большевистской политики первых послевоенных лет» и переход на невнятные позиции «центризма», абсолютно не готового к откровенному формированию собственного политического курса; и, во-вторых, разгром «комсомольцев» означал политическое истребление относительно молодых, но уже довольно опытных руководителей, готовых эффективно «подменить» у руля высшей власти «старших товарищей», в результате чего в политическое небытие ушло целое поколение крупных и очень перспективных государственных деятелей страны. Хотя следует признать, что далеко не все историки патриотического лагеря склонны рассматривать команду «шелепинцев» в таком традиционном ракурсе. Например, С. Н. Семанов считает, что А. Н. Шелепин, будучи чистым аппаратчиком, а не политиком, не только не создал «своей политической или даже идейной линии», но «даже и мысли не допускал опереться» на партию «русистов», которая сформировалась вокруг Первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова [910] . А профессор А. В. Пыжиков в своей нашумевшей работе «Славянский разлом» [911] совершенно неожиданно назвал А. Н. Шелепина и его «птенцов» «полуукраинцами», открыто намекая на то, что они мало чем отличались от представителей «днепропетровско-молдавского» брежневского клана и по своим «барским» замашкам, и по своему отношению к работе.

Более того, как очень метко подметили ряд авторитетных авторов (Ю. В. Емельянов, Д. О. Чураков [912] ) руководителям, пришедшим к власти в результате «Малой октябрьской революции», «сподручней и привычней было жить без глубокого теоретического осмысления» собственного политического курса. «Научный анализ они подменяли пустой пропагандистской трескотней, продолжая движение по инерции и твердя дежурные фразы о верности идеям марксизма-ленинизма. Переполненные спесивой самоуспокоенностью, они даже не задумывались над тем, как сильно в годы правления Н. С. Хрущева оказались дискредитированы все основные лозунги и программные установки партии. К числу принципиальнейших ошибок, порожденных самим стилем «"консервативного реформирования" в области идеологии», прежде всего относятся невнятные попытки новых руководителей страны «выкрутиться из того нелепого положения, в которое загнал всю партию H. С. Хрущев своими обещаниями скорого построения… коммунизма».

Вся вторая половина 1967 года целиком прошла под знаком подготовки к торжествам, посвященным 50-летию Великого Октября, венцом которых стало совместное заседание в Кремлевском Дворце съездов членов ЦК КПСС и депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР, прошедшее 3 ноября 1967 года, на котором Л. И. Брежнев выступил с большим докладом «Пятьдесят лет великих побед социализма». Причем, что любопытно, буквально за неделю до этого события прошло заседание Политбюро ЦК, на котором обсуждался вопрос о целесообразности упоминания имени И. В. Сталина в этом докладе, и по итогам состоявшегося обмена мнениями было принято решение этого не делать [913] .

Следующий 1968 год в верхних эшелонах власти стал годом временного «политического затишья» и перегруппировки сил, поскольку руководство партии практически полностью было поглощено событиями в Чехословакии, о которых мы подробно расскажем в отдельной главе, посвященной основным событиям внешней политики этого периода. Здесь же только упомянем, что еще 4 января 1968 года по итогам продолжительной и жаркой дискуссии на Пленуме ЦК КПЧ с поста Первого секретаря ЦК был снят многолетний вождь чехословацких коммунистов Антонин Новотный и новым руководителем КПЧ был избран Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек, которого, как утверждает П. Е. Шелест, «никто из руководства ЦК КПСС толком не знает», что естественно породило у него чувство «озабоченности и даже тревоги» [914] .

Единственным кадровым решением, принятым на апрельском Пленуме ЦК, в центре обсуждения которого был брежневский доклад «Об актуальных проблемах международного положения и о борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения» [915] , стало избрание его сменщика в Секретариате ЦК, который отныне вместо Ю. В. Андропова стал курировать непростые отношения с правящими компартиями стран социалистического лагеря. Им стал Константин Федорович Катушев, которого опытный генсек заприметил еще пару лет назад во время своей рабочей поездки в Горьковскую область, когда его только-только перевели на должность Первого секретаря Горьковского обкома с аналогичной должности в горкоме партии.

Новый 1969 год вообще обошелся без каких-либо кадровых перестановок в высших эшелонах власти. Однако в двух союзных республиках такая смена все же произошла. Сначала в середине июля 1969 года от власти был отстранен Вели Юсуфович Ахундов, который просидел в кресле Первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана ровно 10 лет. Как утверждают ряд осведомленных авторов (Ф. И. Раззаков [916] ), он принадлежал к одному из самых влиятельных азербайджанских кланов — тушинскому, который был вторым по степени влияния после гянджинского. Хотя политику в Азербайджане, помимо этих кланов, определяли и ряд других группировок, в том числе нахичеванская, текинская, агдамская, апшеронская, ленкоранская, агдашская, шемахинская и т. д. Причем у каждого из этих кланов была своя сфера влияния: гянджинский клан «опекал» всю правоохранительную систему; нахичеванский «сидел» на торговле цветами; агдамский подмял под себя виноградарство и виноделие, общепит и торговлю; ленкоранский специализировался на рыбном промысле и овощеводстве; шекинский — на искусстве, образовании и науке; апшеронский контролировал городское хозяйство Баку и т. д.

Вместе с тем шушинский клан, в отличие от прочих, претендовал на власть во всем Азербайджане, и именно его представители на протяжении многих лет были партийными руководителями республики. В Москве прекрасно знали, что этот клан был одним из самых националистических и протурецких, однако до поры до времени доверяли ему власть в республике, контролируя его не только из центра, но и при помощи остальных местных группировок. Однако уже во второй половине 1960-х годов, когда союзное руководство приняло решение сделать из Азербайджана не только нефтяную, но и «хлопковую» республику, ряд ее руководителей, прежде всего сам В. Ю. Ахундов, стали очень активно противиться этому, опасаясь разрушения привычного уклада жизни и возникновения других коррупционных схем, уже неподвластных их контролю и влиянию. Между тем коррупция во всей республике достигла тогда огромных размеров, и дело дошло даже до того, что буквально на все хлебные места был установлен отдельный прейскурант.

Поэтому в Москве было принято решение заменить В. Ю. Ахундова, причем не кем-нибудь, а именно силовиком — главой республиканского КГБ Гейдаром Алиевичем Алиевым, который был представителем нахичеванского клана, никогда еще не достигавшего такого уровня в высшем руководстве республики. Понимая это обстоятельство, сам Г. А. Алиев в личном разговоре с Л. И. Брежневым попытался отказаться от столь высокой чести, однако генсек сходу отмел все его возражения, заявив, что «Политбюро пришло к единому мнению, что в нынешнем положении республику может возглавить только Алиев» [917] . Причем заметим, что во многом это «единое мнение» пришло к членам Политбюро ЦК через генерала армии С. К. Цвигуна, у которого генерал-майор Г. А. Алиев с мая 1964 года был заместителем в республиканском КГБ, а затем в конце июня 1967 года сменил его на этом посту [918] .