Чтение онлайн

В России политическое строительство идёт в обратном порядке. Здесь принудительный царистский унитаризм сменяется федерализмом добровольным для того, чтобы, с течением времени, федерализм уступил место такому же добровольному и братскому объединению трудовых масс всех наций и племён России. Федерализму в России… суждено, как и в Америке и Швейцарии, сыграть переходную роль — к будущему социалистическому унитаризму» [740] .

Как видим, историческое предвидение Сталина оказалось несостоятельным как в отношении США и Швейцарии, так и России. Да это было скорее историческое заблуждение, чем историческое предвидение, на которое оно претендовало. Но здесь нам важно выделить и оттенить одну мысль: явную антипатию Сталина в этот период его политической деятельности к федерализму как форме государственного устройства. И хотя позже он признает ошибочность своей оценки перспектив развития федерализма как вполне приемлемой формы государственного устройства и при социализме, внутренняя, скрытая антипатия к федерализму у него наверняка сохранится. В этом мы сможем убедиться, обозревая дальнейшие этапы его политического пути.

Но как тогда, так и в дальнейшем, главный упор Сталин делает на укреплении единства многонационального государства. Эта мысль проходит красной нитью сквозь его многочисленные выступления и статьи по национальному вопросу. Я считаю уместным процитировать довольно обширный отрывок из его статьи, чем пытаться своими словами передать содержание его взглядов.

В статье, опубликованной в «Известиях» 9 февраля 1919 г. под названием «Политика правительства по национальному вопросу», Сталин анализирует причины распада старой России и отпадения от нее национальных окраин. Этот процесс начался, как известно, после Февральской революции. «Октябрьская революция и Брестский мир лишь углубили и развили дальше процесс распадения, — пишет он. — Стали говорить уже не о России, а о Великороссии, причём образовавшиеся на окраинах буржуазные правительства, проникнутые враждой к социалистическому Советскому правительству в центре, объявили последнему войну» [741] .

Вместе с тем он подчеркивает мощное нарастание центростремительных тенденций, выражением чего, в частности, явилось установление федеративной связи Белорусской Республики с Россией (1919 г.). Как все это напоминает, по крайней мере с точки зрения внешней канвы, события современности. В конечном счете он заключает: «Так от распада старого империалистического единства через независимые советские республики народы России приходят к новому добровольному братскому единству.

Путь этот, несомненно, не из самых лёгких, но он — единственный путь, ведущий к прочному, нерушимому социалистическому союзу трудовых масс национальностей России» [742] .

По мере упрочения Советской власти и приближения окончательной победы в ходе Гражданской войны меняется не только тональность, но и содержание многих высказываний Сталина, где речь идет о тенденциях отделения национальных окраин от России. Здесь он выступает как безусловный и безоговорочный сторонник единства России, объединения вокруг нее всех бывших национальных окраин. Он — и это можно сказать без малейшей натяжки — показывает себя последовательным государственником. В программной статье «Политика Советской власти по национальному вопросу в России», помещенной в «Правде» в октябре 1920 г. он без всяких оговорок заявляет: «Требование отделения окраин от России, как форма отношений между центром и окраинами, должно быть исключено не только потому, что оно противоречит самой постановке вопроса об установлении союза между центром и окраинами, но, прежде всего, потому, что оно в корне противоречит интересам народных масс как центра, так и окраин» [743] .

С таким подходом вполне согласуется и аргументация, использованная Сталиным для разоблачений тех, кто бросал в адрес Советской власти упреки в том, что она своей политикой и своими практическими действиями якобы разрывает на части единое тело российской государственности. Позволю себе опять привести выдержку из статьи Сталина, относящейся к февралю 1919 г. и опубликованной в газете «Известия»: «Противники Советской власти не преминули ещё раз бросить ей обвинение в «новой попытке» расчленить Россию. Наиболее реакционные из них, учуяв тягу окраин к центру, провозгласили «новый» лозунг восстановления «Великой России», конечно, огнём и мечом, путём низвержения Советской власти. Красновы и Деникины, Колчаки и Чайковские, вчера еще пытавшиеся разбить Россию на ряд самостоятельных контрреволюционных очагов, сегодня вдруг прониклись «идеей» «всероссийского государства». Агенты англо-французского капитала, которым нельзя отказать в политическом нюхе, вчера еще игравшие на распад России, ныне повернули игру до того круто, что образовали сразу целых два «всероссийских» правительства (в Сибири и на юге). Всё это, несомненно, говорит о непобедимой тяге окраин к центру, использовать которую стараются ныне отечественные и иностранные контрреволюционеры» [744] .

Бросая ретроспективный взгляд на события давно минувших дней, можно с некоторым основанием утверждать, что одной из важных причин победы большевиков в противоборстве с белыми стало то, что они постепенно, шаг за шагом становились на позиции сохранения единого государства. Но, разумеется, на принципиально новой социально-классовой основе. Они как бы перехватили вначале чуждый им лозунг единой и неделимой России, но наполнили его новым реальным содержанием. В итоге история доказала, что сама эта идея, этот лозунг именно благодаря большевикам стали фактом российской действительности, т. е. идею они воплотили в жизнь. А это гораздо важнее и ценнее, чем громогласно провозглашать лозунг и фактически делать все, чтобы он на практике был торпедирован близорукой, чисто декларативной политикой.

И, наконец, последний, по счету, но не по важности, вопрос об автономии. Факты показывают, что именно в автономии Сталин видел наиболее целесообразную форму организации государственной власти в России. В этом нельзя не видеть, если подходить с позиций широкой исторической перспективы, фундаментальный подход Сталина как прежде всего государственника, озабоченного в первую голову укреплением единого и централизованного государства. Именно такое государство, если договаривать то, о чем он предпочитал по тактическим и иным мотивам умалчивать, в наилучшей форме и наиболее эффективным способом служит интересам как классовым, так и общенародным. В конечном счете, в рассуждениях Сталина о преимуществах и достоинствах автономии проглядывает забота об общегосударственных интересах, ясно выражается идея примата этих интересов над местными, национальными интересами. Окрашенное в тона той бурной эпохи, это понимание было дальнозорким, выходящим за горизонты текущих задач и потребностей Советской власти. Оно четко ориентировано на долгосрочную перспективу и принимало в расчет всякое неожиданное развитие событий, связанное с национальными проблемами.

Еще раз воспользуюсь случаем, чтобы изложить его понимание и толкование содержания и природы советской автономии его же собственными словами. Поскольку в изложении его мыслей можно невзначай утерять важные нюансы.

В солидной, достаточно аргументированной и логически выверенной статье «Политика Советской власти по национальному вопросу», помещенной в «Правде» в октябре 1920 г. он писал: «Некоторые товарищи смотрят на автономные республики в России и вообще на советскую автономию как на временное, хотя и необходимое зло, которое нельзя было не допустить ввиду некоторых обстоятельств, но с которым нужно бороться, чтобы со временем устранить его. Едва ли нужно доказывать, что взгляд этот в корне неверен и, во всяком случае, не имеет ничего общего с политикой Советской власти по национальному вопросу. Советскую автономию нельзя рассматривать как нечто абстрактное и надуманное, тем более её нельзя считать пустым декларативным обещанием. Советская автономия есть самая реальная, самая конкретная форма объединения окраин с центральной Россией. Никто не станет отрицать, что Украина, Азербайджан, Туркестан, Киргизия, Башкирия, Татария и другие окраины, поскольку они стремятся к культурному и материальному процветанию народных масс, не могут обойтись без родной школы, без суда, администрации, органов власти, составленных преимущественно из местных людей. Более того, действительная советизация этих областей, превращение их в советские страны, тесно связанные с центральной Россией в одно государственное целое, немыслимы без широкой организации местной школы, без создания суда, администрации, органов власти и пр. из людей, знающих быт и язык населения. Но поставить школу, суд, администрацию, органы власти на родном языке — это именно и значит осуществить на деле советскую автономию, ибо советская автономия есть не что иное, как сумма всех этих институтов, облечённых в украинскую, туркестанскую, киргизскую и т. д. формы» [745] .

Здесь комментарии, как говорят, излишни. Совершенно четко и однозначно выражена мысль о том, что все национальные окраины, включая Украину, должны входить в состав единого Российского государства. При этом предусматривались все необходимые гарантии соблюдения их национальных интересов в области культуры, образования, организации органов власти, языка и т. д. Словом, широкая автономия со всеми вытекающими из этого последствиями. Причем Сталин в этой же статье решительно и категорически высказывается против так называемой культурно-национальной автономии, указывая на то, что сами пропагандисты этой концепции бундовцы вынуждены были признать ее нежизненный характер.

Думаю, что без лишних доказательств следует, что именно в эти годы Сталин приходит к своей знаменитой теории автономизации, которая стала камнем преткновения и одним из главных источников его будущего политического конфликта с Лениным. Именно отсюда ведут нити, которые превратили вопрос о принципах построения единого советского государства в предмет открытого и жесткого противоборства в большевистской верхушке.

Всматриваясь в описываемую эпоху глазами человека сегодняшнего дня, нельзя не отметить следующего обстоятельства. Тогда взоры практически всех революционеров, разделявших марксистскую теорию пролетарской революции, были в основном, если не целиком и полностью, обращены к Западу. Отсюда, из наиболее развитых капиталистических стран Европы, они ожидали прихода революции, без помощи которой Октябрьский переворот, как им казалось, мог стать просто-напросто историческим экспериментом. Не переворотом в смысле коренного изменения всей социально-экономической и политической структуры общества, а в узком смысле просто государственного переворота. Данного сюжета я уже вскользь касался в предыдущих главах. Но каждый раз он вырисовывается под каким-то неожиданно новым углом зрения и ставит вопросы, на которые надо давать ответы. Поэтому внешне схожие по тематике сюжеты в каждом конкретном случае обретают несколько иное звучание. Отсюда и необходимость вновь и вновь возвращаться к ним.

Нельзя сказать, что Ленин и его сторонники, уповая на революцию в европейских странах, вообще выпускали из виду Азию и Восток в целом. В ленинских работах встречается немало указаний на то, что необходимо уделять серьезное внимание проблеме пробуждения таких стран, как Китай, Индия и т. д., поскольку в них сосредоточен потенциально неисчерпаемый источник революционной волны. Однако все же главным полем революционного притяжения рассматривалась Европа. В значительной мере из-за неудачи ноябрьской революции 1918 года в Германии и краха революции в Венгрии в 1919 году оптимистические надежды на скорый приход западной революции на помощь российской если не исчезли полностью, то оказались сильно подорванными. Революционные иллюзии разбились о суровую реальность: всерьез говорить о каком-то скором — в чисто временном, а не историческом измерении — начале революционного подъема в странах Европы было можно лишь в том случае, если сознательно закрывать глаза на действительное положение дел.