Чтение онлайн

Итак, получается нечто вроде заколдованного круга — кто у кого был заложником? Конечно, всерьез рассуждать о том, что вождь мог быть заложником в руках Ягоды — вещь достаточно наивная, а, может быть, и смешная. Но в определенных пределах Сталин неизбежно должен был испытывать к своему наркому внутренних дел недоверие. Нельзя забывать, что Ягода одно время разделял взгляды правого блока и при случае мог нанести Сталину непоправимый политический ущерб, например, путем утечки информации о секретном задании Сталина. Прямые указания Ягода получал от Сталина в отношении лиц, которые уже были политически дискредитированы и осуждены на уровне не только пленумов ЦК, но съездов партии. И здесь указания вождя не подвергались сомнению. Они выполнялись, правда, не всегда, неукоснительно, о чем свидетельствует первоначальный этап ведения следствия по делу об убийстве в Смольном. Отдать секретное указание Ягоде о ликвидации Кирова Сталин не мог хотя бы в силу колоссального риска, сопряженного с этим. А он, как известно, предпочитал играть наверняка, исключив, по возможности, любой серьезный риск.

Добавим еще одно соображение. Ко времени убийства Кирова говорить о полном и безраздельном господстве Сталина можно было с учетом той поправки, что наряду с ним были и другие достаточно влиятельные члены ПБ, как, например, Орджоникидзе. И хотя все принципиальные вопросы решались Сталиным, но и они требовали формального одобрения Политбюро или пленума ЦК. Ведь не случайно в тот период пленумам ЦК уделялось столь большое внимание и Сталин прилагал немалые усилия, чтобы, упаси Боже, члены пленума не поставили под сомнение то или иное его решение. Скажут, чистая формальность? Вроде бы и да, а на самом деле не совсем так. Иначе Сталин не осуществил бы на протяжении ряда лет радикальную чистку состава ЦК партии.

Словом, для вождя было абсолютно исключенным и неоправданным риском связывать себя с физическим устранением члена Политбюро. Я уже оставляю в стороне то, что он считал Кирова «другом и братом». Ведь эмоции и сентиментальные чувства в политическом соперничестве отступают на второй план. Хотя и эти моменты нельзя сбрасывать со счета. К Кирову, как свидетельствует и его дочь Светлана, он питал особенно теплые чувства. И не случайно, по словам очевидцев, при прощании с телом покойного Сталин якобы промолвил «Мы отомстим за тебя». И мало кто мог себе представить, сколь грандиозной будет эта месть. Да и местью ее можно назвать лишь условно, ибо это превосходило все мыслимые и немыслимые масштабы мести как таковой. Это было нечто иное, чему не просто найти адекватное определение.

В рамки рассматриваемой мною версии — как один из ее возможных вариантов — вписывается и предположение о том, что убийство Кирова было организовано самими работниками НКВД. Именно такую мысль высказал преемник Кирова на посту руководителя ленинградских большевиков А.А. Жданов. Правда, сделал он это не публично, а в узком семейном кругу. Как свидетельствует его сын Ю.А. Жданов, зловещее событие, происшедшее в декабре 1934 года, сильно волновало людей даже по прошествии многих лет после случившегося. Сын соратника вождя пишет: «Десятки лет партийцы задавали себе и другим вопрос: чем же было убийство Кирова? Задавала отцу этот вопрос и моя мать. Уже после войны резко и запальчиво он сказал: «Провокация НКВД!» [828] .

Видимо, Жданов-отец знал, о чем говорил. Но для нас его ответ выглядит задачей с огромным числом неизвестных, и решить ее, видимо, так же трудно, как и теорему Ферма. Представляется в высшей степени сомнительным, что НКВД по своей собственной инициативе организовал провокацию, стоившую жизни члену высшего партийного руководства. Хотя стопроцентно исключить и такой вариант нельзя. Здесь существо проблемы сводится к тому, зачем понадобилась такая провокация? Какую цель она могла преследовать? Может быть, чтобы продемонстрировать свою активность, то, что и работники НКВД не даром едят государственный хлеб (включая сюда многочисленные привилегии и т. п.)? Но уж слишком рискованным и маловероятным выглядит подобный мотив. Да и к тому же, для организации провокации такого масштаба и такого характера, нужна была, вне всякого сомнения, санкция высшего руководства. Поэтому списать провокацию на самодеятельность местных или даже центральных органов НКВД просто смешно. Думается, что версия о грандиозной провокации со стороны НКВД — не более чем отговорка со стороны А.А. Жданова. Или же — что представляется более вероятным — этим он хотел сказать, что в тот период в стране и в самих органах безопасности царил такой хаос и неразбериха, что в подобных условиях было все возможно. Однако за мыслью Жданова, мне кажется, скрывается попытка снять с высших партийных руководителей тех лет ответственность за убийство Кирова. А такую ответственность они, в том числе и Сталин, безусловно несут. Не в том смысле, что они сами организовали все это дело, а в том, что не предприняли необходимых мер по наведению должного порядка в самих органах НКВД. В следующей главе я более детально коснусь этой проблемы, поскольку она имеет непосредственное отношение и к Сталину как верховному руководителю страны.

Подводя общий итог, следует констатировать: версия о причастности Сталина к убийству Кирова несостоятельна, поскольку не выдерживает проверки фактами и противоречит логике развития событий той поры. Ведь ни одного действительно убедительного мотива такого рода действий со стороны вождя мы не находим. Есть только гадательные предположения и всякого рода допущения, сами по себе в серьезном анализе недопустимые. Разумеется, ведя полемику с теми, кто отстаивает гипотезу о личной причастности Сталина к преступлению века, никто не имеет морального права априори считать все, что они пишут, нелепицей, выдумкой, профанацией фактов. Конечно, в их позиции явно просматривается политическая или идеологическая заангажированность. Но и при всем этом высказываемая ими точка зрения имеет бесспорное право на существование. Другое дело, что она страдает серьезным изъяном — сложные и противоречивые процессы и тенденции развития нашей страны в тот период объясняются и интерпретируются исключительно через призму одной личности. Но каким бы всемогущим демиургом не выглядел Сталин, свести все перипетии событий тех лет главным образом к его деятельности — значит серьезно упростить и примитивизировать реальный ход событий той поры. Бесспорно, он во многом определял направления и пути развития советского общества в период беспрецедентных репрессий. Он наложил на весь этот процесс печать своей личности. Неизгладимую печать! Но кроме его воли и его планов существовали и действовали объективные причины и обстоятельства, взаимодействие которых неизбежно сказывалось на общей картине политической жизни нашей страны в середине 30-х годов.

Здесь мы сталкиваемся с вопросом о соотношении роли личности и объективных исторических закономерностей, действующих в любую эпоху. Нет смысла повторять набившие оскомину в прежние времена аксиомы о примате объективных закономерностей над волей и побуждениями исторических личностей, каков бы велик ни был их формат. Ведь в самой проблеме взаимосвязи и соотношения объективных и субъективных моментов слишком много накопилось трафаретных прописей, чтобы в данном случае оперировать ими. Но бесспорно одно — в событиях декабря 1934 года, как в своеобразном историческом зеркале, отразилось наступление новой полосы в развитии нашей страны. Какими бы факторами это не было вызвано, оно стало суровой реальностью. В исторической драме пролог был уже позади. Пришел черед главных актов этой трагедии. И здесь, в еще большей степени чем когда-либо раньше, режиссером и главным действующим персонажем выступал Сталин. В скрижали нашей истории он вписывал одни из самых мрачных ее страниц. И история, конечно, сохранила эти страницы, содержание которых до сих пор поражает своей жестокостью, масштабами, а порой и бессмысленностью. Но вычеркнуть эти страницы из исторической памяти невозможно. Не все в них прояснено до конца, не все факты и детали получили свое объективное истолкование. Но общая картина ясна, и какие-то новые детали не изменят ее общий рисунок

Мрачны эти страницы и в политической биографии Сталина. Объективная оценка его личности вообще и его качеств как государственного и политического деятеля невозможна без объективного и справедливого анализа этого периода его жизни, Как ни прискорбно, но здесь придется пользоваться не всей палитрой красок, которой пишется ход истории, а преимущественно черной краской. Другие как-то не подходят.

Мне могут поставить в укор, что в одних случаях я выступаю как апологет Сталина, в иных — как его рьяный обличитель. Но в действительности (по крайней мере в своих намерениях) я далек от этих обеих крайностей. Поскольку они, как бы ни казались порой убедительными или привлекательными, не могут способствовать постижению подлинной исторической правды. И если поставить вопрос — какая из них хуже — то можно, перефразируя Сталина, ответить: обе хуже. Описывая обстановку репрессий и не умаляя их поистине грандиозных масштабов, необходимо предостеречь против одного — не следует толковать этот исторический период однозначно. Террор и репрессии не должны заслонять собой величайшие достижения нашего народа в этот самый период. Процессы, как говорится, шли параллельным курсом. Именно их сложное переплетение и наложило свою неизгладимую печать на нашу историю тех лет. И глубоко ошибаются те, кто за великими достижениями народа не хочет видеть и серьезных исторических издержек, понесенных советским обществом. Но не в меньшей, а в еще большей степени неправы те, кто видит только репрессии и террор, которые, мол, и составляли основное содержание всей жизни советского общества в 30-е годы. Последняя позиция в корне ошибочна и заведомо тенденциозна, и продиктована она по большей части политической заангажированностью, если не сказать резче — зоологической ненавистью к социализму и всему периоду советской истории.

Убийство Кирова большинство биографов Сталина считает событием, ставшим убедительным предлогом и своеобразным политическим оправданием грозного вала репрессий, вскоре обрушившихся на партию и страну. Для понимания и объяснения сталинской политической философии и сталинского мышления той поры (да и не только той поры) весьма характерно следующее заявления вождя, сделанное им в беседе с американским писателем Г. Уэллсом в 1934 году: «Кому нужен полководец, усыпляющий бдительность своей армии, полководец, не понимающий, что противник не сдастся, что его надо добить? Быть таким полководцем — значит обманывать, предавать рабочий класс. Вот почему я думаю, что то, что кажется Вам старомодным, на самом деле является мерой революционной целесообразности для рабочего класса» [829] . И для убедительности добавил: «Вы не правы, если думаете, что коммунисты влюблены в насилие». В обоснование необходимости насилия он ссылался на пример английской революции и меры, предпринятые в ее ходе Кромвелем, а также на излюбленный большевиками в качестве исторического прецедента опыт Великой Французской революции. Однако он как бы не замечал, что история российской революции и последующие за ней события во много крат перекрыли все «достижения» по части террора указанных революций и стали уникальными в новейшую эпоху.

Сталин признал необходимым коренным образом реорганизовать структуру органов государственной безопасности и провести в них существенные кадровые перестановки. Эти мероприятия начали осуществляться еще до убийства Кирова. После смерти в мае 1934 года номинального главы ОГПУ Менжинского (он был серьезно болен и фактически всеми делами заправлял его заместитель Ягода) назревший вопрос о реорганизации органов безопасности был решен. В июле того же года было принято постановление о создании наркомата внутренних дел, в состав которого вошло Главное управление государственной безопасности — так сказать, правопреемница ОГПУ. Во главе НКВД был поставлен Ягода. При НКВД создавался новый институт, снискавший себе мрачную известность на всем последующем этапе сталинского правления. Речь идет об учреждении Особого совещания, обладавшего правом выносить внесудебные решения. Сначала объем прав этого совещания ограничивался вынесением постановлений о ссылке или заключению в исправительно-трудовой лагерь на срок до пяти лет. В дальнейшем, по мере развертывания масштабов репрессий, Особое совещание получило право выносить смертные приговоры. Специальным пунктом предусматривалось, что дела о шпионаже, террористической и контрреволюционной деятельности подлежат суду Военной коллегии Верховного суда.

Словом, внешне все это выглядело как наведение должного порядка в органах государственной безопасности и создание солидной правовой основы для деятельности органов правосудия. В действительности все эти и ряд других мер имели своей целью укрепить контроль Сталина над НКВД и создать необходимые предпосылки для проведения в дальнейшем широкомасштабной кампании репрессий против не только уже поверженных политических противников вождя, но и против всех, кто так или иначе попадет под подозрение в нелояльности.