Чтение онлайн

В социалистическом государстве, имеющем плановую экономику, все было подчинено заранее определенным нормам, даже цензура. В первые годы их существования органами Главлита, по соображениям охраны военных и государственных тайн, а также по политико-идеологическим мотивам, в результате предварительной цензуры запрещалось к публикации от 0,3 до 1% всех контролируемых материалов. И это при том, что практически все типографии находились в руках государства и выход буржуазных изданий был прекращен. Именно в эти ничтожные, на первый взгляд, проценты входили произведения Б. Пильняка, М. Булгакова, А. Платонова. В декабре 1922 г. были запрещены цензурой рассказы Б. Заходера («Ты» и «Рассказ») и Бахрушина («Жертва»), входящих в то время в уже упоминавшееся литературное объединение «Вторники на Кузнецком» («Артифекс») [442] . Понятно, что в связи с дальнейшим «осложнением международной обстановки и обострением классовой борьбы» процент запрещенных изданий рос, а критерии цензурной экспертизы усложнялись и расширялись.

В основе осуществляемого Главлитом контроля над литературой, ввозимой из-за границы, лежали критерии политической и идеологической целесообразности. Исходя из них, например, в 1926 г. было запрещено распространять 5,5% поступивших в страну книг и 7,8% газет и журналов [443] .

Большое место в работе Главлита в 1920-1930-х гг. занимал контроль над издательской деятельностью. Главлит выдавал разрешения на открытие издательств и периодических изданий, утверждал их руководство, вмешиваясь тем самым во внутренние дела печатных органов, приостанавливал их выход и закрывал их. Руководящие инструкции Главлита формировались в соответствии с указаниями партийных органов. Характерна в этом смысле резолюция Ленинградского областного комитета ВКП(б) по вопросу о частных издательствах, принятая в 1926 г. Отметив резкое снижение продукции частных издательств до 17-15%, Ленинградский обком ВКП(б) счел нецелесообразным расширение сети частных издательств и наметил программу мер по «удушению» уже существующих. В частности, процедура их регистрации теперь напрямую зависела от «выяснения их физиономии», частным издательствам фактически запрещалось выпускать общественнополитическую литературу, рассчитанную на широкие массы читателей. Государственным издательствам запрещалось передавать в частные руки заказы; распространение продукции частных издательств всячески осложнялось. Для них устанавливался лимит на бумагу [444] . Понятно, что в условиях «конкуренции» с такими монополистами, как Агитпроп ЦК и Госиздат, частные издательства к концу 1920-х гг. прекратили свое существование.

Реализацию «плана Троцкого», в частности, в отношении критики, можно проследить на протяжении всех 1920-х гг. Суть плана состояла в том, что критика должна была выполнять роль последующего оценщика произведений – благодетеля или палача. Характерно, что организация положительных или отрицательных откликов прессы была обычным приемом не только для пролетарских писателей, но и для литературных группировок самого различного направления. Так, на очередном заседании литературного кружка «Вторники на Кузнецком» (или «Артифекс») 2 января 1923 г. Шишов, Заходер, Судейкин, Бахрушин и другие специально рассматривали вопрос «о переговорах с редакцией “Известий” и журналом “Печать и революция” по поводу положительной критики на книги собственного издательства» [445] . В дальнейшем этот стиль стал одним из элементов сложного механизма советской политической цензуры, одним из методов поощрения или расправы.

Продолжая говорить о функциях Главлита и объектах его контроля, следует сказать, что сначала в его ведении находились все зрелищные мероприятия: спектакли театров, в том числе и академических, эстрадные представления, концерты, лекции и др. Короткий четвертый этап истории складывания системы цензуры, с 1922 по 9 февраля 1923 г. [446] , был связан именно с окончательным определением круга функций Главлита и выявлением тех участков работы, которые не были охвачены его деятельностью. Для более эффективного проведения этой работы в недрах самого Главлита был образован Главрепертком – Комитет по контролю за репертуаром. Идея создания такого органа возникла и была воплощена в аппарате Главполитпросвета (ГПП) еще задолго до образования самого Главлита: И января 1922 г. на заседании ГПП [447] было утверждено Положение о Репертуарном комитете при ТЕ О ГПП [448] . Положение о Главреперткоме обсуждалось и было поддержано 30 ноября 1922 г. на президиуме Коллегии НКП [449] , а утверждено постановлением СНК СССР 9 февраля 1923 г., в котором говорилось о структуре и обязанностях Главреперткома (ГРК). Он должен был состоять из трех членов: председателя, назначаемого Наркомпросом по Главлиту, и 2-х членов, из которых один назначался Наркомпросом по Главполитпросвету, а другой – Наркоматом внутренних дел. При нем создавался Совет из представителей ведомств, в т. ч. НКП, ГПУ, ПУР, Госкино, ЦК РАБИС. Основные функции Главреперткома сводились к разрешению постановки драматических, музыкальных и кинематографических произведений; составлению и опубликованию периодических списков разрешенных и запрещенных к публичному исполнению произведений. 28 ноября 1924 г. на Секретариате ЦК был утвержден следующий состав ГРК: Пельше – заместитель председателя ГРК, Исаев (ВЦСПС), Мальцев (Агитпроп ЦК), Колесников (Агитпроп ЦК), Козырев, Гончаров (МК) – члены ГРК [450] . Для осуществления указанных выше функций на Главрепертком возлагались следующие обязанности: а) контролировать репертуар всех зрелищных предприятий и издавать инструкции о порядке осуществления упомянутого контроля; б) принимать необходимые меры и закрывать, через соответствующие административные и судебные органы, зрелищные предприятия, в случаях нарушения ими его постановлений. Надзор за деятельностью зрелищных предприятий «с целью недопущения постановки неразрешенных произведений» и наблюдение за проведением в жизнь постановлений Главреперткома возлагались на НКВД и его местные органы. Контроль за репертуаром на местах выполняли в пределах губернии гублиты, а в пределах уезда – заведующие УОНО [451] .

С этого момента ни одно произведение не могло быть допущено к публичному исполнению или демонстрации без специального разрешения Главреперткома или его местных органов. Более того, за рассмотрение этих произведений взимался особый сбор, на основании правил, устанавливаемых по соглашению Наркомфина с Наркомпросом.

Для осуществления контроля над исполняемыми произведениями все зрелищные предприятия должны были отводить по одному постоянному месту, не далее 4-го ряда, для представителей Главреперткома и Отдела политконтроля ГПУ, «представляя им для этого бесплатную вешалку и программы». Публичное исполнение и демонстрация произведений без надлежащего разрешения в помещениях, принадлежащих зрелищным предприятиям, карались отныне по ст. 284 Уголовного кодекса РСФСР [452] .

Работа закипела. За шесть месяцев работы Главрепертком связался со всеми гублитами и обллитами, проводящими линию, намеченную им [453] . В центре ГРК взял под свое наблюдение репертуар ПУРАа (пьесы, киноленты и т. д.) и заключил с ним соглашение о координации контроля над репертуаром воинских частей по всей территории СССР, кроме Украины, Грузии и Армении. Было известно, что там отдельные запрещенные произведения исполнялись, однако некоторое уважение к самостоятельности этих республик в то время еще сохранялось. Главной задачей театрально-зрелищной цензуры была «чистка» эстрады. Эстрадный репертуар (юморески, частушки, импровизации и т. д.), по мнению ГРК, «больше всего содержал элементы контрреволюционности, порнографии, шовинизма и т. п.». Особенно много было сделано, чтобы «выкорчевать этот эстрадный репертуар, который содержал в себе издевательства над национальными меньшинствами (евреями, татарами, грузинами и т. д.)» [454]

Второй задачей Главреперткома была «расчистка кино», которая состояла в централизованном просмотре фильмов в Москве, откуда они направлялись затем в провинцию. Контроль был налажен в местах импорта – в Петрограде и Владивостоке. Однако отсутствие идеологического надзора на этапе предварительного контроля приводило к тому, что цензорам приходилось часто запрещать уже закупленные ленты, вырезать из них куски и т. д. и тем самым наносить «громадный материальный ущерб конторам, а тем самым, в значительной мере, и жизни» [455] . Следовало применить кадровую политику, усилить киноконторы «дельными коммерческими директорами-коммунистами» и «работниками, направляющими идеологическую сторону, которые должны следить, чтобы заграничные покупки соответствовали бы нашим идеологическим запросам, чтобы монтаж (переделка фильма) производился бы в нужном направлении» [456] .

Что касается театров, то на момент начала работы ГРК они были часто целиком предоставлены сами себе, влияние губполитпросветов было весьма незначительно, так как в большинстве случаев они выступали как «хозяйственный» орган, эксплуатируя театры и не желая, по финансовым соображениям излишне нажимать на кассовую заинтересованность арендатора. О какой-либо «линии», какой-либо «политике» в области репертуара говорить еще было рано. По свидетельству ГРК, афиши пестрели такими названиями, как «Трильби», «Казнь», «Хамка», «Стрелянная совесть», «Дни нашей жизни», «За монастырской стеной», «Сестра Тереза», «В горах Кавказа» и т.п., с редкой прослойкой Островского.

Любопытно, что «рыночные отношения» периода нэпа наложили свой отпечаток на театральную цензуру. В провинции при чистке местного репертуара она стала более гибкой, не ставя «перед собой демагогических задач искусственного идеологического форсирования». ГРК не отстаивал жестко свою точку зрения как при утверждении плана театральных постановок, так и при разрешении отдельных пьес, учитывая обстановку и среду. Для этого была разработана категорийность, в результате чего цензура применяла дифференцированный подход. В зависимости от различных показателей весь «ходкий» репертуар был классифицирован на три категории.

Первая категория включала пьесы, разрешенные для всех театров; вторая категория – разрешенные, но не для рабоче-крестьянской аудитории. Во вторую категорию входили пьесы, которые по общим цензурным условиям хоть и являлись допустимыми, но не могли быть рекомендованы для широкой аудитории. Сюда же были отнесены и «мещанские пьесы, пьесы болезненно-индивидуалистического характера» и т. п. Третья категория включала запрещенные пьесы. Сюда входили контрреволюционные, ярко-мистические, шовинистические и т. д. произведения, а также все то, что «по современным условиям: считалось несвоевременным».

Особая ситуация сложилась с академическими театрами, которые в силу традиций наиболее активно сопротивлялись новой власти с ее весьма сомнительными идеологическими критериями. Однако власть считала, например, оперный репертуар Большого театра «обветшалым», а балетный – «дворянско-классическим с культом добрых королей и волшебных фей». Особые нарекания вызвал Театр Революции, находящийся «в особых благоприятных условиях: на полном госснабжении» (академические театры субсидировались только частично). Во главе Театра Революции был Политсовет в составе О. Каменевой, С. Богуславского, В. Мейерхольда и др. Нарекания были вызваны появлением на сцене этого театра пьесы «Озеро Люль», «где хотя и показан разлагающийся капитализм, но противопоставленные ему революционеры выявлены как бандиты». Постановлением президиума Коллегии Наркомпроса эта пьеса была признана «идеологически неприемлемой»; было принято решение о «партийном воздействии на Политсовет театра с тем, чтобы предотвратить в будущем подобные постановки, дорого обходящиеся государству» [457] .