Чтение онлайн

Боевой приказ Генералов выполнил. Что же касается лейтенанта Т., то он угодил под суд военного трибунала.

Случай этот тогда горячо обсуждался в полку. Все негодовали, возмущались поступком офицера, запятнавшего честь полка. И сейчас Бижуманов вспомнил об этом случае лишь потому, что боялся подобного повторения.

Осторожный стук в дверь прервал нашу беседу с Бижумановым. Гвардии рядовой Хадыров вошел как-то боком, неуверенно доложил о прибытии: тона за ним этого раньше не замечалось. Невольно подумал: "Наверное, чувствует за собой вину, переживает!" А вслух сказал строго:

– Проходи, Хадыров, беседовать будем.
– Показал я ему на табурет. Вот гвардии старший сержант Бижуманов говорит, что ты проявляешь трусость и тебя надо отчислить из нашей гвардейской роты автоматчиков в пехоту.

Конечно, сейчас я сознаю, что с педагогической точки зрения это был далеко не лучший ход. Да и откуда нам было набраться педагогических тонкостей! Тогда все мы были молодые, горячие, опыта воспитания людей не имели. Я был убежден, что надо говорить с подчиненными открыто и сурово, как требовала фронтовая обстановка, как велел солдатский долг. В этом убеждении, надо сказать, было огромное преимущество, но...

Хадыров продолжал стоять. Только его натруженные солдатские руки беспорядочно перебирали побелевшую от соли и стирки гимнастерку.

– Ну что скажешь? Садись рядом.

Парторг хлопнул широкой ладонью по табурету. Хадыров словно не слышал слов Бижуманова.

– Ну и стой, если тебе нравится, - отмахнулся парторг.

– Ты же комсомолец, Хадыров, - исподволь начал я, понимая, что шибко круто мы взяли.
– Вспомни, как мы бок о бок дрались во время рукопашной схватки. А помнишь, как тогда врывались в дом с мансардой?.. Ну тогда, в хуторе? И фашистский дот вместе штурмовали. Крепко ты дрался, молодец! И из госпиталя мы тебя ждали как бесстрашного героя, гвардейца. Верили, поможешь нам, командирам, воспитывать молодых солдат. А ты...

– Я не трус, - громко и с вызовом сказал солдат, и щека его нервно дернулась.

Мы с Бижумановым переглянулись, явно не ожидая от него такой вспышки.

– Так что же случилось? Не обижайся и объясни. В бой пойдем вместе, поэтому нам и не безразлично, что с тобой происходит. Ну садись... Поговорим, подумаем.

Насыр успокоился, сел, бережно развернул сложенный вчетверо листок, протянул его мне. Это было письмо. Судя по адресу, из Туркмении. Писала чья-то неуверенная детская рука.

"У меня было вас пять мужчин", - начал читать я и остановился.

– Это от мамы, - подсказал Хадыров, и я понял, что под диктовку пожилой женщины писала, видимо, если судить по крупным округлым буквам, девочка.

"У меня было вас пять мужчин, - начал я заново, - Отец и четверо сынов. И все погибли. Один ты остался, да и то лежишь в госпитале. Берегись, дорогой, не дай себя убить поганому фашисту. Если ты погибнешь, я не выдержу этого наказания Аллаха. Заклинаю тебя, береги свою жизнь для меня, для сестер..."

Прочитав эти строки, я задумался. Бижуманов тоже молчал, потирая лоб крупными пальцами, в кожу которых прочно въелись синие пороховые крапинки.

Вот так всегда. Когда надо решать, какую-то трудную задачу, парторг сидит и трет широкий лоб, как будто подгоняя этими круговыми движениями умные мысли.

– Сколько же вас всего в семье?
– наконец спросил я Хадырова.

– Девять, - ответил он, но тут же запнулся.
– Было девять... Теперь пятеро... А мущина - один... (Он так и сказал - "мущина".)

– Н-да!
– вздохнул Бижуманов, потом вдруг быстро встал из-за стола и пошел к выходу, на ходу бросив: - Я мигом!

Что я мог сказать солдату? Такое горе война обрушила на его семью... Но мне завтра идти с ним в бой. И утешить его хотелось, и переубедить.

– Вот что, ты, Хадыров, не расстраивайся и не обижайся. Лично я знал, что ты не трус. Видел тебя в бою. Но пойми и ты простую истину: тот, кто бережет себя в бою, тот первым и погибает. Помнишь, как в начале битвы за Брест Бижуманов с двумя бойцами был отрезан фашистами от полка, теми, что вырвались из окружения? Они могли спокойно спрятаться и переждать, когда первый батальон обойдет гитлеровцев. Но батальон мог и опоздать с окружением врага.

И я напомнил Хадырову, как тогда Бижуманов, не думая о страхе и о том, что в неравном бою может погибнуть, открыл огонь. На целых пятнадцать минут они задержали гитлеровцев! Но это оказались очень важные минуты: первому батальону удалось сомкнуть кольцо вокруг вражеской колонны. Крепко дали тогда фашистам. Более того, только после боя выяснилось, что артиллерийская батарея старшего лейтенанта Акимова и минометная батарея капитана Михалева уже готовились открыть огонь по вражеской колонне: разведка им указала координаты. Но они огонь не открыли.

– Почему?
– спрашиваю Хадырова.
– Да потому, что услышали интенсивную автоматную стрельбу в том районе. Ясно, что это наши вошли в соприкосновение с противником. Об этом и доложили в штаб дивизии. Понял теперь?

Я передохнул. Хадыров слушал с интересом.

– Пока не понял, да?
– продолжал я.
– А представь, если бы наши огонь открыли, а Бижуманов с бойцами в это время в кустах. Что было бы? То-то! Их разнесли бы в пух и прах свои же артиллеристы и минометчики.

Встав из-за стола, я подошел к автоматчику, положил ему руку на плечо. Подождав, пока он посмотрел мне в глаза, спросил:

– Теперь ты понял, к чему может привести стремление к "выживанию"?

Хадыров молчал, вздыхал и молчал. Вздохнул и я.

– Так, тогда слушай дальше. А как будут смотреть на тебя товарищи? Они идут в бой за Родину, не думая о смерти. Хотя каждый из них, ты знаешь, надеется, что его не тронет пуля или осколок. Да они же быстро раскусят тебя и будут презирать! Никто не пойдет с тобой в бой. Понял?

– Ага, - качнул Хадыров головой.

В это время дверь распахнулась, влетел гвардии старший сержант Бижуманов.

– Вот, нашел!
– торжествующе произнес он, показывая мне вырезку из газеты.

Это было последнее письмо воина-узбека Каюма Рахманова, павшего смертью героя под Ленинградом. Он писал своей матери, родственникам и друзьям: "Жизнь - это Родина. Родина - это моя семья, мое село, моя страна. Когда фашисты ворвались в Советскую страну, я почувствовал, как задрожала Ферганская долина. И каждый, в ком билось сердце честного узбека, сказал себе: "Иди вперед, останови врага". И я приехал в Ленинград. Без Москвы, без Ленинграда, без Советской России нет свободного Узбекистана".