Чтение онлайн

– Гранатами - огонь!
– слышу я команду младшего лейтенанта и машинально дергаю кольцо, бросаю лимонку.

Долетела она или нет до колодца, увидеть не успел. Поднимаю голову, а Лапик, оказывается, рядом, пригнул мою голову к земле и в самое ухо кричит:

– Любопытной Варваре!..

Взрывы заглушили его слова. Осколки просвистели над нами, а в небо опять взлетели две красные ракеты. Это уже мы дали сигнал своим, чтобы не стреляли в нашу сторону.

– За Родину, вперед!

Первым поднялся и, не оглядываясь, побежал вперед младший лейтенант Аксамитный.

– Ура!!!
– закричал вдруг охрипшим голосом Алексей Лапик.

– Ура!
– подхватил я и услышал, как грозно и призывно нарастал наш боевой клич. Он властно звал вперед. Я побежал что есть мочи к колодцу, на ходу стрелял из автомата в попятившихся фашистов и что-то кричал, не жалея голосовых связок. Увлеченный боем, даже не заметил, что потерял шапку-ушанку, и остановился только тогда, когда мой автомат вдруг умолк. Пока я, спрятавшись за дерево, дергал затвор, стараясь понять, в чем дело, рота ушла несколько вперед. Боясь отстать, я побежал и только тогда понял, что кончились патроны.

Бой переместился к центру деревни, вот-вот мы должны были захватить небольшую площадь, но неожиданно с нашей стороны огонь начал стихать.

Догнав Алексея Лапика, я с ходу плюхнулся рядом с ним на живот:

– В чем дело? Чего залегли?

– Постой ты!
– отмахнулся Алексей, вглядываясь вперед.

И тут только я понял, что произошло. На противоположном краю площади, поперек улицы, которая спускалась к реке, стояли люди. Наши люди! Женщины, старики и даже дети! Они как-то странно жались друг к другу, оглядывались назад. Я не мог оторвать взгляда от молодой простоволосой женщины, которая суетливо старалась укутать в платок девочку лет пяти-шести - она то брала ее на руки, то ставила на снег, прикрывая своим телом...

Гитлеровцы тоже перестали стрелять. И оттуда до слуха доносилось, прорываясь сквозь детский плач, гортанное и чужое "Цурюк!!! Цурюк!!! ". Неровная шеренга стариков, женщин и детей медленно шевелилась, отступая назад.

– Сволочи!!!
– Алексей Лапик в бессильной ярости ударил кулаком по снегу.

И это был единственный возглас. Я посмотрел по сторонам: взгляды всех были прикованы к той улице, в залегшей цепи моих товарищей царила жуткая тишина. Скорей бы закончились эти терзающие сердце минуты! Только фашист мог до такого додуматься: выгнать на улицу всех, кто попался под руку, выставить их впереди себя как живой заслон и под таким прикрытием отступать к реке.

Атака наша приостановилась. И потом мы, остывшие от боя, начали чувствовать, как нас безжалостно преследует холод. Надо было устраиваться на ночь. Некоторые попытались в домах зажечь печи, и тогда раздались взрывы: отступая, фашисты заминировали все, что могли. Это тоже было для нас серьезным уроком.

С рассветом мы вновь пошли в атаку, стремясь выбить фашистов из крайних домов и отбросить за реку. Я держался рядом с Лапиком, Барсуковым и Головачевым. От них мне передавалась уверенность, они даже в разгар боя не оставляли без внимания моих ошибок. Тогда я не переставал удивляться, как это они все успевают замечать.

– Голову не поднимай, ползи вперед!
– кричал мне Барсуков, когда пулеметчики врага пристреляли место, где мы находились.

– Откатись в сторону! Быстро!
– потребовал Головачев после очередной перебежки, а секунду спустя пули взрыхлили снег там, где я лежал.

Да, я им обязан жизнью. Мне очень хотелось, чтобы мы всегда были вместе, чтобы я всегда мог доказать им свою дружбу, свою преданность. Но война всегда выбирает свою жертву неожиданно.

Барсукову до крайних домов оставалось метров двадцать, когда у его ног разорвалась граната. После взрыва он стал медленно оседать на землю, потом опрокинулся навзничь, не выпуская из рук автомат. Первым моим порывом было - к нему! Но вот они, огрызающиеся огнем дома. Рядом с ними уже были Лапик, Головачев, Зюзин, другие бойцы и командиры. В проемы окон, дверей, в амбразуры под домами полетели гранаты.

Через несколько минут я, торопясь, неумело перевязывал Барсукова, стремясь хоть чем-то помочь ему...

Война есть война. Ежедневно гибли сотни и тысячи людей. Когда сообщалось, что пал смертью храбрых кто-то из незнакомых бойцов, горько становилось на душе, но потеря воспринималась все-таки не так остро. А сейчас передо мной лежал без кровинки в лице человек, с которым мы ели из одного котелка, согревали друг друга в морозные зимние ночи, делились последним сухарем, мечтали о будущем.

Слезы катились из глаз, и я не стеснялся своей слабости...

Деревня была в наших руках. Бойцы оказывали помощь раненым, сносили в кучу трофейное оружие. На окраине второй батальон окапывался, а наша автоматная рота собиралась у колодца, где нашел себе могилу пулеметный расчет врага. О погибших не говорили. На войне это не принято. Говорили о том, кто и как действовал.

– Ничего, Миша, в первом бою и я все патроны расстрелял, - говорил Лапик, похлопывая меня по плечу.
– Азарт. Это плохо для бойца. Ему трезвая голова нужна. А вообще-то ты парень ничего. И злости у тебя на фашистов много. Ну а что до военной хитрости, умения воевать - это придет. За одного битого двух небитых дают.

Такая учеба не заставила себя ждать долго. В конце февраля полк стал в оборону. Несколько раз пытались наступать, но неудачно. Поэтому противник вел себя настороженно. Чтобы усыпить его бдительность, и не без пользы для дела, бойцы продолжали рыть траншеи и ходы сообщения, строили блиндажи и совершенствовали проволочные заграждения, отрывали запасные и отсечные позиции. В общем, делали все, что положено солдату, чтобы он был уверен в прочности своих позиций, а командир знал, что у подчиненного стали зорче глаза, крепче мускулы, во сто крат сильнее моральный дух.

"Улучшая оборону - готовься к наступлению". Не раз слышал я эту поговорку от бывалых солдат, хотя мне и не совсем понятен был ее смысл. Зачем тогда столько труда вкладывать, нужного материала изводить. Из одного доброго блиндажа два дома ведь построить можно.

Поделился как-то этим с Головачевым, тот ответил:

– Зелен ты, я вижу, в военном деле. Во-первых, о наступлении, когда оно начнется, мы знать не можем, не дано. А вдруг немец возьмет да упредит нас. Ну а если наше наступление захлебнется, куда нам тогда деваться? Смазывать пятки салом? Нет, дорогой, на войне, как и в гостях, перед входом думай о выходе.

С помощью опытных товарищей мое боевое становление шло "нормально", как отметил сержант Байло. На фронте каждый прожитый день - это месяц боевой учебы в мирных условиях. А наш полк в составе 12-й гвардейской стрелковой дивизии, не переставая, вел в январе, феврале и марте ожесточенные наступательные бои. Крупных городов на нашем пути не встречалось. Но с какой радостью и гордостью мы называли деревни Крутицы, Богородицкое, Попково, Брынь-завод, высоты с отметкой 138,2 или 143,6, которые взяли после упорных боев. Да, мы в то время и не думали о славе, о том, большой город или маленький хутор мы отвоевываем у фашистов. Главное для нас было одно - наша земля, отнятая у нас гитлеровцами. Поэтому каждый из нас упорно шел в атаку навстречу свинцовому ливню. Мы хорошо знали, что каждый удар по врагу, каждый рывок вперед - это отвоеванная пядь русской многострадальной земли, это освобождение от фашистской неволи наших матерей, жен, детей. И мы шли вперед. Зверство, вандализм врага вызывали у нас священную ярость, неукротимое желание отомстить гитлеровцам, дойти до Берлина.