Чтение онлайн

Повторяю, речь идет о ситуациях критических, подобных той, которая сложилась, когда на нас налетели "хейнкели". Ведь какая задача молниеносно возникла перед командирами? Немедленно рассредоточить и людей и технику. Юркому самолету, чтобы выйти на повторный заход, времени много не надо. Замешкаешься - пропал. Но как быть? Слева от дороги местность несколько возвышеннее, чем справа, но открытое пространство перед кустарником пошире. Естественно, и времени на его преодоление, если следовать формальной логике, понадобится побольше. Но именно сюда без колебания повернул свою батарею гвардии старший лейтенант Акимов.

А вот командир батареи 45-мм орудий гвардии младший лейтенант Иван Дерябин дал своим подчиненным команду рассредоточиться вправо. И это было ошибкой. Хотя спасительный лес и ближе, однако местность оказалась топкой, орудия сразу же завязли в болоте. Дерябин бегал, кричал, ругался... Выручил командир стрелкового батальона гвардии капитан Е. И. Генералов: он мигом смекнул, что находится ближе всех к застрявшей батарее, и тут же бросил одну роту на помощь артиллеристам. Бойцы буквально на руках дотащили орудия до березовой рощи. На этот раз беда миновала.

Когда фашистские самолеты появились над дорогой, она оказалась безлюдной. Прицельно бомбить и обстрелять придорожные рощи и кустарник со второго захода они не смогли, да и помешал им это сделать плотный огонь из стрелкового оружия. Лишь на третьем заходе, набрав достаточную высоту, самолеты нанесли урон полку: мы потеряли несколько лошадей, сгорел грузовик ЗИС-5.

Так в одном эпизоде по-разному проявили себя командиры. Казалось бы, оснований для каких-либо обобщений вроде и нет: подумаешь, мол, повернул не влево, а вправо. Может быть, и Акимов подал своим команду не думая, механически. Бывают же счастливые случайности?

Бывают. И все-таки в данном случае это было продуманное решение. Конечно, Акимову некогда было, подперев рукой подбородок, размышлять над обстановкой. Однако действия его были далеко не механическими, что он и подтверждал потом неоднократно. Немалый командирский опыт войны, хорошая наблюдательность, сметка, быстрая реакция - все это и многое другое, слитое воедино и обостренное возникшей ситуацией, мгновенно выдало в сознании офицера правильное решение.

А вот Иван Дерябин, человек горячий, скорый на решения, смелый в поступках, - ошибся. Правда, воевал он поменьше Акимова. Пришел к нам из полковой школы. Крепкий, жизнерадостный, энергичный, он нравился подчиненным. Можно сказать, бойцы любили своего командира за смелость, за самоотверженность во всем. Он не боялся проявить инициативу, за короткое время был награжден орденом Красной Звезды, медалью "За отвагу". Убежден, что постепенно он бы приобрел те самые качества, которых ему так иногда не хватало в критические моменты боя. Но война, к сожалению, ждать не умеет. В одном из боев командир, недооценив ситуацию, опоздал с перемещением батареи, артиллеристы не успели как следует оборудовать огневые позиции и понесли большие потери. Погиб и гвардии младший лейтенант Дерябин.

Но тогда, в то сентябрьское солнечное утро, никто из нас так далеко не заглядывал и не предполагал, что пройдет всего лишь несколько часов и мы попадем в такой переплет, когда каждый окажется сам себе командиром, каждый вынужден будет принимать решения на свой собственный страх и риск.

Утром нас еще раз бомбили фашисты. Только на сей раз против нас действовали "Юнкерсы-88". Но мы уже были научены горьким опытом и находились начеку.

По мере приближения к переднему краю все яснее и громче становилась канонада, навстречу попадались повозки с ранеными. Вскоре звуки боя были уже совсем близко.

К установленному времени полк успел бы выйти к высоте 150,7. Но за пять-шесть километров до нее нас остановил прибывший из штаба дивизии офицер: немцы удачно контратаковали на этом участке и могут вот-вот занять высоту, к которой шли и мы. Пока командиры стрелковых батальонов и наш командир роты гвардии капитан Денисов получали задачу от командира полка, мы еще раз осматривали автоматы, готовили гранаты, брали про запас патроны.

Я тоже сосредоточенно занимался снаряжением автоматного диска, когда ко мне подошел Алексей Лапик.

– Товарищ лейтенант, - сам он был серьезен, а глаза улыбались, - наша ротная троица держит в сумках пшеничную муку вместо противогазов. Все боеприпасы берут, а они муку...

Ротная троица - это три гвардии младших сержанта: Ященко, Грищенко и Мищенко. Все трое сдружились между собой и мечтали поскорее прогнать фашистов за Славутич, освободить "ридну Украину".

Бойцы они бывалые. Знал я: не только провиантом, но и боеприпасами они себя не обделят, но все-таки интересно было узнать, что сержанты затеяли.

– Что за самодеятельность?
– строго спросил я у старшего из них, Николая Ященко.

– Та тож не самодеятельность, - улыбнулся в пышные усы Ященко и за спиной щутя показал Алексею Лапику свой увесистый кулак.
– Тож мы для бойцов варэныки зробыть хочемо, да таки, щоб сам гоголивский Пацюк позавыдував.

Его поддержали приятели, пояснив, что муку нашли в обозе, который фашисты бросили при отступлении.

Но в этот раз им так и не удалось сварить вареники для товарищей. Пройдет совсем немного времени, и Ященко будет ранен, отправлен в госпиталь. В третий раз. А всего за четыре года войны он был ранен и контужен пять раз. Последний - уже в конце войны, при штурме города Альтдамма, где отважно вел бой вместе со своим отделением. Газета "Правда" за 18 апреля 1945 года так напишет о нем: "Ященко воевал под Козельском, под Тулой, Калугой, форсировал Днепр, дрался под Брестом, Ригой, Варшавой и вот теперь дошел до Штеттина. В последнем сражении... он был ранен, но в санбат не ушел до конца боя".

А через два дня, 20 апреля, командир полка гвардии подполковник Н. Т. Волков вручит гвардии сержанту Н. Ященко три медали, которые он заслужил, но из-за ранений не успел получить. В том числе и медаль "За оборону Москвы".

...А бой шел совсем близко. Судя по перестрелке - довольно интенсивный. Каждый из нас понимал, что нам этого боя не миновать. Но каждый по-разному скрывал тревогу, напряжение. Одни пытались шутить, другие - отвлечь себя каким-либо занятием. Алексей Лапик, как всегда в такие минуты, уже в десятый раз перепроверял наше нехитрое хозяйство, и в первую очередь оружие. Мне даже показалось, что сейчас он был озабочен несколько больше обычного.

И вдруг все бойцы роты словно замерли в ожидании: вместе с нашим ротным гвардии капитаном Денисовым пришел командир стрелкового батальона гвардии капитан Е. И. Генералов. Ясно, что начинается...

– Будем наступать на деревню Петрушино с высоты 150,7, - сказал он, оглядывая офицеров и сержантов роты.
– Одно прошу, не лезьте, как в этих местах говорят, поперед батьки в пекло. Батальон пойдет за огневым валом. Вы продвигаетесь в этом направлении... Учтите: четкость, быстрота. Где будет трудно - туда и ударите...

Мы понимали, что командиру роты Генералов задачу уже поставил, а сейчас пришел с людьми поговорить, на бой настроить. Для себя он это считал обязательным. Приказ приказом, но его надо разъяснить подчиненным, вселить в них уверенность в успех, а у Евгения Ивановича это получалось. В нем удачно сочетались качества и командира и политработника.

Генералов был кадровым офицером, коммунистом. Он до войны закончил Хабаровское пехотное училище, воевал отважно и умело, за что имел орден Красной Звезды и несколько медалей. Люди чувствовали себя с ним уверенно, знали: комбат бойцов любил и берег. Солдаты его обожали и называли Батей, хотя родился он в 1919 году, а многие подчиненные были вдвое старше своего командира по возрасту. Запомнилась еще одна характерная для комбата особенность. Мы как-то привыкли, что содержание писем, которые Генералов получал от матери, в батальоне все почему-то знали. Очень часто Евгений Иванович читал их вслух, и это было захватывающее чтение, словно каждый от своих родных весточку получал, хотя мать комбата писала обычно о жизни в тылу, о женах и детях соседей, мужья и отцы которых были в действующей армии, перечисляла какие-то имена, подробности... Видимо, Генералов, как тонкий психолог, чувствовал, что эти письма снимают с бойцов напряжение перед боем, заставляют думать о тех лишениях, которые испытывают в тылу, вспомнить о своих близких, о доме.