Чтение онлайн

Помню, как подействовала на меня, да и на всех бойцов-автоматчиков картина, увиденная нами в Сухиничах. Город еще горел и дымился после упорнейшего боя. Черная, смрадная гарь разъедала глаза, вызывала кашель и рвоту. От нее некуда было спрятаться. Едкий дым, будто покрывалом, укутал полуразрушенный город. Больно и жалко было смотреть на развалины и пепелища. Слезы, то ли от дыма, то ли от увиденного, сами навертывались на глаза, и никто из солдат даже не пытался их смахивать.

Давно надо было покинуть Сухиничи - рота собиралась у небольшой церквушки. Но мы искали своего товарища. Во время атаки он был ранен и наспех перевязан. Потом мы ушли далеко вперед. Но после боя бойца на месте не оказалось. Скорее всего, его подобрали санитары и отвезли в медсанбат. И все же мы тщательно осматривали каждый закоулок.

Уже при выходе из города на заброшенном огороде Лапик наткнулся на лежащую без сознания женщину. Жизнь еще теплилась в ее худом, изможденном теле. Старое истрепанное пальто было пропитано кровью. Женщина была ранена и, видимо, пролежала тут не одни сутки. Как же она могла оказаться на огороде, когда бой за город шел, не переставая, несколько дней и ночей?

И здесь мы увидели рядом с ней корзину, на дне которой лежало несколько полусгнивших картофелин. Так вот в чем дело! Женщина копала на огороде прошлогодний картофель. Что же толкнуло ее на такое рискованное мероприятие? Голод? Можно было предположить такое, хотя разумный человек не стал бы лезть под пули ради трех-четырех гнилых картофелин.

Неожиданно женщина открыла глаза. Увидев нас, она попыталась поднять голову. Но силы ее были истощены. Спекшимися кровавыми губами она простонала:

– Дети... Там, в землянке...

Оглядевшись вокруг, мы увидели под кустами бузины возвышавшийся холмик. Решив, что это и есть крыша землянки, командир взвода младший лейтенант Аксамитный быстро пошел туда. За ним нерешительно потянулись и мы с Лапиком. Вход в землянку был заперт на засов. Протиснувшись вовнутрь, мы удивились холоду, который там был. Обстановку сначала не могли рассмотреть. А когда глаза привыкли к полумраку, то увидели такое, что сердца наши сжались от боли и горький ком застрял у каждого в горле.

В углу землянки, использовавшейся когда-то как погреб для хранения овощей, лежали на рваном тряпье девочка и мальчик. Обнявшись, они сжались в комочек и, казалось, спали. Но на их застывших открытых глазах уже лежали прозрачные льдинки. На щеке девочки можно было разглядеть извилистый замерзший ручеек. Видно было, что она пыталась накрыть обрывком одеяла своего младшего брата...

Теперь нам уже в ином свете предстал подвиг их матери. Стремясь хоть чем-нибудь накормить голодных детей, она осмысленно пошла под пули. И когда санитары подняли ее на носилках, женщина, находясь в полубессознательном состоянии, продолжала повторять: "Дети... Там, в землянке".

Солдат на фронте привыкает ко многому. Лютость, жестокость врага вызывают и в нем ответную реакцию. Частые бои притупляют боль потери друзей. Но теперь было что-то иное.

Молча стояли автоматчики, сняв шапки-ушанки, не шелохнувшись. Головачев, не стесняясь слез, с остервенением рыл могилу для девочки и мальчика. Видимо, каждый из нас в эти скорбные минуты думал о самом сокровенном...

Сержант Байло - о родителях и своей деревне, что затерялась на заснеженном Алтае. Алексей Лапик - о маме, которую он любил нежной сыновней любовью. И мне представилось как наяву милое, доброе лицо мамы. Вот так же, как эта женщина, она, не задумываясь, пошла бы за меня на любые испытания...

– Товарищи, - нарушил установившееся молчание младший лейтенант Аксамитный, - неисчислимые беды принес фашизм нашей стране. Сердце не выдерживает, когда видишь страдания народа. Нет пощады гитлеровцам! Клянемся, что до конца выполним свой долг и разобьем фашистов в их логове Берлине.

– Клянемся!
– разом ответили автоматчики и без команды дали прощальный залп над могилой.

Войне еще не было видно конца. Фашизм был силен, и мы чувствовали это по его натиску. Но никто из нас и не надеялся на легкую победу. Однако все знали и верили - враг будет разбит, победа будет за нами...

...
– Михаил!
– дернул меня за рукав Левахин.
– О чем задумался? Спрашиваю, спрашиваю, а ты молчишь. К кому сначала пойдем представляться к командиру или комиссару?

– Извини, Семен. Задумался. Все же в родной полк возвращаюсь. А зайдем мы и к командиру, и к замполиту. Обязательно зайдем. Посмотришь, какие это замечательные люди!

Командиры

В землянке за широким столом, сколоченным из досок и снарядных ящиков, сидели двое - теперь уже заместитель командира полка по политчасти гвардии подполковник Рафаил Исаевич Мильнер и начальник штаба полка гвардии майор Николай Терентьевич Волков. Они о чем-то оживленно беседовали, склонившись над картой. Считая, видимо, что вошел дежурный связист, на меня они не обратили внимания. Готовясь, как говорят, с порога доложить о прибытии, я вдруг в нерешительности остановился: не хотелось прерывать разговор старших товарищей.

– Убежден, - Волков точно вертикально опустил карандаш на карту, - что они ударят здесь!

Начальник штаба был несколько моложе Мильнера. Во всей его подтянутой и строгой фигуре, в четких, рациональных движениях угадывался кадровый офицер, который давно прикипел к армии. Волевое лицо с тонкими чертами как бы подчеркивало строгий педантизм, аккуратность и принципиальность этого человека. И впрямь, тот, кто его видел в первый раз, невольно подтягивался, как бы ожидая внушения за что-то от начальника штаба. Впрочем, иногда эти опасения оправдывались: небрежности, расхлябанности Волков не терпел, а с теми, у кого были эти качества, был суров. Однако он никогда не наказывал человека сгоряча. Строгость его была справедлива, она не унижала достоинства человека. А такая строгость подчиненным всегда по душе. Пусть не сразу познается такой командир, не сразу к нему приходит признание, но оно обязательно придет. И доверие, уважение людей такой человек обретает надолго.

Мне на фронте довелось видеть многих командиров. Знавал и таких, которые, чтобы завоевать популярность среди солдат, заигрывали с ними, старались при случае поддержать репутацию этакого рубахи-парня. Нельзя сказать, чтобы это подчиненным не льстило. Но у таких отношений своя логика развития. Проходит время, и выясняется, что похлопывание по плечу - это еще не близость к людям, что дешевая популярность - это еще не авторитет. И все же я склонен думать, что такие манеры, такой подход к людям некоторые командиры старались выработать в себе из хороших, в общем-то, побуждений, стремясь как можно быстрее утвердить себя. И многие из них, натолкнувшись на неудачу, делали правильные выводы, перестраивались, становились более требовательными, строгими. И тогда такие их качества, как общительность, доброжелательность, становились надежными союзниками.

Гораздо хуже, когда с первых же своих шагов командир как бы изолируется от людей, проявляет неуважение к ним. Причем не всегда это неуважение выражает в окрике, в повышенных интонациях. Я на войне встречал командиров, которые в обращении с подчиненными были довольно резкими, суровыми, однако им верили, за ними охотно шли. И не только потому, что это были сильные натуры. Убежден, дело в другом. Люди очень тонко чувствуют, когда командирская твердость действительно обусловлена необходимостью, заботой об общем деле, а когда за ней стоит стремление начальника во что бы то ни стало утвердить свое "я", проявить свою власть. Каким-то шестым чувством мы всегда улавливали, где любование собой, высокомерие, опьянение возможностью повелевать людьми, а где глубокая озабоченность, искреннее желание научить, заставить подчиненных хорошо делать то, ради чего они призваны в армию. На фронте это была тревога за исход боя, за то, чтобы сохранить, насколько возможно, человеческие жизни.

Вот таким, целиком отдающим себя делу, мне запомнился Николай Терентьевич Волков. В полку он был ветераном, воевал с начала августа сорок первого, командовал взводом, был помощником начальника штаба, а затем командиром батальона и начальником штаба полка. В мае сорок четвертого он примет наш полк. Уже в первых боях Волков заслужил орден Красной Звезды и медаль "За отвагу". За умелое руководство подразделениями полка при форсировании Днепра, захвате и расширении плацдарма, а также за личное мужество и отвагу, проявленные в боях, Николаю Терентьевичу было присвоено звание Героя Советского Союза.