Чтение онлайн

Такое обращение епископа с своими подчиненными показалось митрополиту Исидору до неприличия фамильярным, и он, при свидании с ним в г. Георгиевске, не остановился сделать ему словесный строгий выговор, на который епископ отвечал одним молчанием. Особенная неуместность этого обстоятельства и бестактность, чтобы не сказать необдуманность, выговора состояла в том, что он был сделан в присутствии начальника губернии генерал — лейтенанта Волоцкого, нашедшего нужным успокаивать митрополита, убеждая его удовлетвориться молчанием епископа.

Когда преосвященный митрополит Исидор занял место вскоре за тем почившего Санкт — Петербургского митрополита Григория, епископ Игнатий письмом просил митрополита Исидора о переводе его в одну из епархий восточной России, где бы он мог присмотреть себе монастырь, чтобы поселиться в нем на покое. Просьбе этой митрополиту Исидору угодно было дать тот смысл, что будто бы преосвященный Игнатий просил очистить ему вакансию на Воронежскую кафедру, а потому, так как кафедра эта занята, то и просьба преосвященного удовлетворена быть не может. Иронический тон письма не оставлял никакого недоразумения. Напрасна была просьба его об этом же к Филарету Московскому.

Между тем, преосвященного постигла очень тяжелая болезнь — натуральная оспа, при сильном горячечном состоянии. Болезнь длилась, выздоровление хотя наступало, но медленно, силы его стали видимо слабеть, и он решился проситься прямо на покой, в уже знакомый ему Николо — Бабаевский монастырь Костромской епархии. В конце июля 1861 года подал о том рапорт в Синод и обратился со всеподданнейшим письмом к государю императору.

Вот содержание этого письма [235] :

«Августейший монарх, всемилостивейший государь!

Чувствуя изнеможение сил от болезненности, продолжающейся около сорока лет, и постоянно питая в душе моей желание окончить дни в уединении, я подал в Святейший Синод рапорт, в котором, донося о состоянии своего здоровья, прошу об увольнении меня от управления епархиею и о предоставлении мне в управление общежительного Николо — Бабаевского монастыря на Волге, в Костромской епархии, по тому образцу, как это делалось для многих архиереев, уволенных от дел епархиальных. То милостивое внимание, которого удостаивали меня Ваши августейшие родители, называя меня своим воспитанником, дозволяет мне обратиться к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею и убедительнейшею просьбою. Не во внимание к какой — либо заслуге или достоинству, коих нет у меня, в память Ваших почивших родителей окажите мне милость, повелите удовлетворить моему прошению, даруйте мне просимый приют, в котором я мог бы окончить дни мои, вознося недостойные и убогие молитвы к Богу о благоденствии Вашем и всего Вашего августейшего дома, о покое и вечном блаженстве Ваших приснопамятных родителей.

С чувствами верноподданическими благоговейнейшего уважения и совершеннейшей преданности имею счастие быть и проч. 24 июля 1861 года».

Августа 5–го состоялось увольнение с назначением пенсии по тысяче рублей в год, впоследствии она по высочайшему повелению увеличена прибавкою пятисот рублей в год.

19 сентября 1861 года государь император посетил Кавказ, но в Ставрополе не был, а, осматривая вновь покоренные земли за Кубанью, спрашивал у графа Евдокимова (главная квартира которого была в Ставрополе) о преосвященном и через него прислал ему орденские знаки Св. Анны 1–ой степени, которые уже не застали владыку в Ставрополе, а отправлены были ему по почте на новое место жительства.

При отъезде из Ставрополя, также как и прежде из С. — Петербурга, у преосвященного не имелось собственных денежных средств. Он должен был опять прибегнуть к посторонней помощи, чтобы рассчитаться с некоторыми долгами и покрыть путевые издержки. На пути следования через Москву он остановился у старого знакомца своего преосвященного Леонида, епископа Димитровского, викария Московского. [236] При представлении своем митрополиту Московскому он докладывал ему свои замечания о грустном и несоответственном цели воспитании юношества, приготовляющегося к служению Церкви, и о гибельном вторжении в среду воспитателей, а потому и воспитываемых, идей самых враждебных, противоположных духу христианства в его церковно — православном учении.

Владыка Московский высокопреосвященный Филарет сознавал истинность этого явления, свидетельствованного множеством фактов, и вместе оправдывал свое невмешательство в дело духовно — учебное старостию своею и своим отдалением от центра духовно — административного.

На другой день после свидания с высокопреосвященным, епископ Игнатий подвергся нервному удару в правую ногу (ichias), что заставило его отнестись к медицинской помощи и продлило пребывание его в Москве на целых две недели. Хотя множество поставленных пиявок ослабили действие удара, но с того времени преосвященный постоянно чувствовал слабость и болезненность в этой ноге.

Для полноты очертания плодов деятельности епископа Игнатия на Кавказской кафедре здесь уместно будет сказать, что множество следственных дел, тянувшихся производством часто по предлогам не только неуважительным, но даже и умышленно недобрым, множество неудовольствий между прихожанами и духовенством и еще большее число дел, возникавших от враждебных столкновений уездных гражданских властей с духовными — или были прекращены примирением враждовавших сторон, или разобраны и решены окончательно. Из множества их ко времени выбытия епископа на покой осталось сравнительно ничтожное число неоконченных, так что вообще, можно сказать, все отрасли епархиального управления оживились самою энергично — благотворною деятельностию.

Занятия по управлению епархиею не изменяли его обычного келейного дела, его главного иноческого подвига в постоянном самонаблюдении. Он продолжал внимательно изучать жизнию монашество как науку жизни, ведущую к христианскому совершенству. Здесь кроме устно сказанных им поучений, преимущественно из опытов аскетического подвига, он написал всю книгу, озаглавленную им: «Приношение современному монашеству», составившую 4–ый том его творений, изданную в 1867 году. [237] В ней преподает он современному монашеству советы жизни иноческой в правилах наружного поведения и во внутренней душевной деятельности, применительно к тем многоразличным служениям, какие возлагаются на монашествующих в наше время.

Здесь же составил он слова: «О различных состояниях естества человеческого по отношению к добру и злу», [238] «О чувственном и духовном видении духов» [239] и «О спасении и христианском совершенстве». [240] Слово о видении духов составлено преосвященным на основании учений святых отцов Вселенской и Восточной Церкви, подтвержденных и уясненных его собственными опытами. В опыты эти он введен был перстом Промысла Божия и, изведывая их в течение большей половины своей духовной жизни, изображал их в своих книгах, рассматривая и описывая их как с духовной, так и физической стороны.

Здесь же в Ставрополе по поводу нового догмата, введенного Римскою Церковию в учение о рождестве Божией Матери, по просьбе местных благочестивых православных христиан, [241] им изложено: «Учение Православной Церкви о Божией Матери» [242] , помещенное в конце «Аскетической проповеди», составляющей 3–ий том сочинений епископа Игнатия издания 1867 года.

В Николо — Бабаевский монастырь преосвященный приехал 13 октября 1861 года. [243] С ним прибыли: управвлявший при нем Кавказским архиерейским домом игумен Иустин, присный духовный сын епископа, ризничий иеромонах Каллист, из послушников Сергиевой пустыни, иеромонах Феофан, состоявший духовником при Андреевской церкви Ставропольского архиерейского дома, из иноков Никифоровской пустыни Олонецкой епархии, и несколько послушников. Последние состояли на Кавказе под духовным руководством иеромонаха Феофана, который, равно как и игумен Иустин и иеромонах Каллист, пользовался сам советами и духовными наставлениями владыки Игнатия. Таким образом, все лица, прибывшие с Кавказа в Бабаевскую обитель, составляли одну духовную семью, и их дружный образ действий скоро повлиял на весь внутренний и внешний быт обители.