Чтение онлайн

В известной мере на этот вопрос отвечает языковая теория [Pleck J., 1975]. Она исходит из лингвистической теории порождающих грамматик Н. Хомского: говоря или понимая речь, человек производит действие, соответствующее речевой модели (как заметил один из писателей, многие вещи не возникли из-за невозможности их назвать). Согласно этой теории, так или иначе обращенная к ребенку и воспринимаемая им информация (информация в широком смысле — не только содержательная речь, но и тон, тембр голоса, речевая ритмика, язык прикосновений и жестов и проч.) сигнализирует ему о половой принадлежности и влияет на выбор моделей для идентификации и имитации. Принимая во внимание, что на ранних этапах постнатального онтогенеза ведущую, доминирующую роль играет правое полушарие мозга, обеспечивающее целостное и неосознаваемое восприятие информации, степень правдоподобия языковой теории надо признать достаточно высокой, а если учесть диалектику непрерывности и дискретности в мышлении и языке [Налимов В. В., 1979; Налимов В. В., Дрогалина Ж. А., 1984), то эту теорию придется признать вариантом когнитивной теории. Языковая теория, безусловно, нуждается в более систематических доказательствах, но в ряде случаев, приподнимающих завесу над внутренней жизнью детей, можно убедиться в ее небезосновательности.

Стадиальная теория [Katz Ph., 1979] восходит к взглядам Пиаже, подчеркивавшего, что дети сначала усваивают стандарты социального поведения благодаря познанию и исполнению правил и лишь затем совершают переход от этой объективной, внешней ответственности к субъективной, внутренней (т. е. от роли к идентичности). Согласно этой теории, ребенок примерно к 2–2 1/2 годам обучается подходящему поведению, затем осваивает физические и поведенческие проявления маскулинности и фемининности у окружающих и к 5–6 годам, осознав необратимость своей половой принадлежности, следует поведению своего пола. Стадиальность описывается и советскими исследователями [Частная сексопатология, 1983], но сама по себе касается не столько механизмов, сколько динамики становления полоролевого поведения.

По нашему мнению, все эти теории — лишь стороны единой модели «первичная идентичность — роль — идентичность». Первичная идентичность связана, как минимум, со взаимодействием результатов антенатальной половой дифференциации и общения с ребенком в раннем возрасте. Затем в соответствии с первичной идентичностью он идентифицирует себя с родителем своего пола, имитирует соответствующее своему полу поведение и обучается ему. Лишь пройдя эти этапы, ребенок к 5–6 годам формирует окончательную половую идентичность. В дальнейшем развитии половая роль и половая идентичность функционируют в системе обратных связей, подкрепляя друг друга [Исаев Д. Н., Каган В. Е., 1986а].

В любом случае на формирование половой роли/идентичности влияют свойственные данной культуре стереотипы маскулинности и фемининности. Согласно этим стереотипам, маскулинность ассоциируется с активностью, силой, уверенностью, властностью, доминантностью, агрессивностью, интеллектуальностью, а фемининность — с мягкостью, слабостью, пассивностью, зависимостью и подчиняемостью, конформностью, эмоциональностью. Такие стереотипы рассматривают то как «ненаучные» и предрассудочные анахронизмы, то как выражающие абсолютную, хотя и интуитивную истину. Действительное положение отражается в стереотипах массового сознания в преображенном и упрощенном виде. Во-первых, это имеет отнюдь не обязательно негативное значение, а во-вторых, приходится считаться с тем, что и само существование подобные стереотипов, и их содержание — объективный факт, влияющий на поведение людей, так что сбрасывать его со счета столь же неправильно, как и абсолютизировать его значение.

Реалистический подход обязывает считаться с этими стереотипами, отражающимися в декларативном и реальном знаниях, различающихся по степени интернализации индивидом социального опыта [Шмелев А. Г., 1983]. Декларативное знание связано с очень поверхностной интернализацией, когда представления о маскулинности и фемининности признаются, но не определяют или недостаточно определяют поведение и переживания индивида. Реальное же знание связано с глубокой интернализацией социальных стереотипов, выступающих в форме маскулинных и фемининных установок, т. е. на уровне убеждений и побуждений. Соотношение декларативного и реального знаний — это соотношение того, что и как должно быть, с тем, что и как есть. Так, и взрослые, и дети лучше справляются с теми заданиями, которые, согласно стереотипам, «соответствуют» их полу, хотя могут быть уверены, что соответствующие навыки не зависят от пола и обязательны для любого человека.

Рис. 7. Модели маскулинности — фемининности (М и Ф)

а — дихотомическая; б — континуально-альтернативная; в — ортогональная. 1. 2. 3. 4 схематические примеры индивидуальных соотношений М и Ф.

Интересна судьба этих стереотипов в научном сознании. Первые представления были выдержаны в духе жесткой дихотомии, когда признаки поведения рассматривались как мужские или женские (рис. 7, а). Однако уже в древних цивилизациях эта примитивная социологическая модель уравновешивалась многочисленными отступлениями от двойного стандарта. Ее сменила континуально-альтернативная модель (рис. 7, б): чем более выражена фемининность, тем менее — маскулинность, и наоборот. Эта модель позволила измерять маскулинность и фемининность специальными тестами, результаты которых в идеале должны были совпадать с полом обследуемого. Но диктуемые этой моделью ролевые предписания все сильнее противоречили нарастающим тенденциям демократизации половых ролей. В. 1974 г. S. Bem ввела понятие андрогинии для обозначения сочетания высоких показателей маскулинности и фемининности. Предложенный ею тест фиксировал маскулинность и фемининность как независимые, ортогональные измерения личности. В последовавшей затем серии исследований было показано, что при оптимальной выраженности андрогиния обеспечивает в современных культурах большую социальную гибкость и адаптивность, а высокая фемининность у женщин и высокая маскулинность у мужчин часто связаны с нарушениями социальной и психологической адаптации. Высокофемининные женщины более тревожны, у них ниже самооценка. Высокомаскулинные мужчины обнаруживают высокую тревожность в зрелом возрасте и менее способны к лидерству. Высокие показатели по шкале своего пола обычно связаны с меньшей успешностью в приписываемой другому полу деятельности. Выраженно андрогинные женщины больше ориентированы на успех и более доминантны, но у них ниже уровень личностной защиты. У выраженно андрогинных мужчин, напротив, уровень личностной защиты выше. В целом же андрогиния влияет на поведение мужчин и женщин неодинаково [Benoist J., Butcher J., 1977; Major В., 1979; Heilbrun J., Alired B., 1981]. И. С. Кон (1981) считает понятие андрогинии неудачным из-за его ассоциации с болезнью, противоречащей индивидуальной вариабельности поведения, которая зависит от половой принадлежности, но не сводится к ней. М. Taylor (1983) высказывается в пользу понимания того, что обозначается термином «андрогиния», как меры множественного взаимодействия маскулинности и фемининности. В целом, видимо, удачнее всего рассматривать маскулинность и фемининность как аддитивную пару со множеством возможных индивидуальных вариаций (рис. 7 в). Такое понимание обосновывается, в частности, результатами наших экспериментальных исследований [Каган В. Е., 1984]. Они показали, что индивидуальные полоролевые установки могут быть выражены как соотношение показателей маскулинности и фемининности, коррелирующих с приписыванием себе тех или иных качеств, которые не являются сами по себе маскулинными или фемининными, т. е. являются функциями не собственно пола, а отношений между полами (подробнее см. Д. Н. Исаев, В. Е. Каган, 1986а). Наши данные близки к данным D. Scher (1984), также указывающим на значение отношений между полами для оценки маскулинности и фемининности. В целом динамика полоролевого развития может быть представлена и понята как вариативный вектор взаимодействия биологических и социокультурных детерминант.

Сексуальные роли/идентичности, эротические ориентации. Они представлены на нашей модели линиями С1–3 и Э1–2.

Под сексуальными ролями/идентичностями понимают специфические генитально-эротические аспекты половых ролей/идентичностей. При обсуждении этой стороны половой дифференциации важно помнить, что и десексуализация мира детства, и его эротизация в представлениях взрослых чреваты крайностями пермиссивности или репрессивности в половом воспитании.

Отдельные элементы сексуального поведения и сексуальные реакции можно проследить уже у детей раннего возраста. Эрекции у мальчиков-младенцев, младенческая мастурбация и т. д. отражают наличие физиологических механизмов сексуальности задолго до возникновения собственно сексуального поведения. По мере развития и знакомства с миром, ребенок знакомится и со стереотипами сексуального поведения, которые он может пытаться имитировать как имитирует мир взрослых вообще. Это еще не сексуальное (в точном смысле этого слова) поведение, а скорее постепенно и подражательно складывающиеся стереотипы — формы, не наполненные пока содержанием. Даже при таких пугающих взрослых проявлениях, как коитальные игры, мастурбация, стремление наблюдать коитальное поведение других людей или животных и проч., сексуальность еще не представляет собой для ребенка ни самостоятельной ценности, ни целостности — отдельные, составляющие ее, элементы существуют сами по себе. Изучение сексуального поведения детей наталкивается на множество объективных и субъективных препятствий: здесь, с одной стороны, неочевидность сексуальности, проявляющейся чаще всего в скрытой от глаз взрослых детской культуре, а с другой — эротизация детства, приписывание ребенку сексуально-эротических личностных смыслов, проекция на него взрослого восприятия сексуальности. Речь же идет, подчеркнем еще раз, о содружественном развертывании биологических и социальных программ развития. Это можно сравнить с овладением чтением: знание букв не есть ни умение читать, ни потребность в чтении как таковом, ни — тем более — проявление тяги к литературе того или иного толка. Постепенное освоение физиологического и социального алфавита сексуальности включает в себя и усвоение направленности сексуального поведения на адекватный объект, формирование этой направленности и круга сексуально-эротических предпочтений.

Критическим периодом формирования сексуальной ориентации является пубертатный. Гормонально обусловленная энергетика выражается в пубертатной гиперсексуальности и разлитой эротичности, стимулируемых не только теми или иными реальными напоминаниями о сексуальности, но и сексуально индифферентными раздражителями. Сексуально-эротическим стимулом в этом возрасте может быть телесность вообще, а не только лиц противоположного пола. Сексуальное экспериментирование, благодаря гомосоциальности и гомофилии, часто разворачивается как раз в среде сверстников своего пола [Кон И. С, 1978]. К концу пубертатного периода такое экспериментирование обычно изживает себя и прекращается, основание для беспокойства (требующего деликатного анализа, а не патогенного наклеивания диагностических ярлыков) дает продолжение его после 15–16 лет.

По мнению M. Storms (1981), сексуальная ориентация складывается в результате взаимодействия развивающегося полового влечения и социального развития в раннем подростковом возрасте. При одинаковой силе полового влечения, согласно M. Storms, сексуально-эротическая ориентация на лиц своего пола будет тем сильнее, чем длиннее период возрастно-половой сегрегации, а укорочение этого периода способствует гетеросексуальной ориентации. Реальное положение дел много сложнее, и в оформлении сексуальной ориентации и выработке эротических предпочтений участвуют далеко не только сила либидо и социальный опыт пубертатного периода. Известно, например, что при одних конституционально-характерологических типах гомосексуальное экспериментирование отмечается чаще, чем при других [Личко А. Е., 1983], и что абсолютно гомо- и гетеросексуальные установки присущи меньшинству людей, тогда как для большинства характерно большее или меньшее преобладание одной из установок. Бесспорно, однако, что пубертатный период для многих подростков оказывается временем своеобразной сексуально-ролевой неопределенности и растерянности, когда гиперсексуальность и разлитая эротичность могут вызывать у подростка сомнения в своей полноценности и нормальности. Если переживание такой неопределенности очень сильно, то внешний толчок в любую сторону (гомо- или гетеросексуального поведения) может приносить субъективное облегчение, снижать психологическое напряжение — любая определенность, пусть и «плохая», переживается легче, чем неопределенность — и побуждать тем самым к выработке соответствующего стиля жизни. Вместе с тем «тропность» развивающейся личности к гетеро- или гомосексуальному опыту можно оценить лишь с учетом особенностей развития в более раннем возрасте.