Чтение онлайн

– Боюсь, что собирается, – глядя прямо в лицо князю, сказала Вера. – Вы намерены его не пустить?

– Разумеется! – снова взорвался Тоневицкий. – Кажется, мне придётся указать вам ваше место, мадемуазель Иверзнева, и напомнить, что вы здесь не для того, чтобы внушать моим сыновьям вредные идеи! Они…

– Вредные идеи?! – снова вскинулась Вера. – Мне, ваше сиятельство, тоже придётся напомнить вам, что место своё я знаю! И, конечно, не в моих силах отменить наложенный вами запрет! Но что же вы за отец, если не позволите сыну проститься с… – Тоневицкий, весь подавшись вперёд, в упор, гневно смотрел на неё холодными синими глазами, но Вера собрала всё своё мужество и с нажимом закончила: – …с единственным близким человеком, который один в этом доме по-настоящему любил его! Ваш сын – горячий, искренний мальчик, а лицемерию и ханжеству его ещё не успели научить! Но это, слава богу, произойдёт уже без моего участия, и…

– Довольно, мадемуазель! – резко оборвал её Тоневицкий и быстро вышел из столовой. Вера без сил опустилась на стул и заплакала.

На другой день были похороны, и Вера ничуть не удивилась, увидев в толпе крепостных, идущих за гробом, Серёжу и Колю. Коля плакал навзрыд, размазывая кулаками по лицу слёзы и протяжно шмыгая носом; Вере пришлось несколько раз прижимать его к себе, чтобы успокоить. Серёжа держался сдержанней, не рыдал, шёл за гробом спокойно, сжимая в кулаке фуражку, но слёзы сами беспрерывно текли по его лицу. Вера забрала мальчиков уже с поминок в людской, сама уложила их в постели, сама почитала им на ночь и готова была наутро выслушать приказ о своём увольнении, но – как и раньше – такового не последовало. Князь более не вспоминал ни о Митриче, ни о неподобающем Верином поведении – словно ничего не было.

А осенью Серёжа уехал в корпус. Вере он писал длинные письма, в которых подробно рассказывал о жизни на новом месте, об учителях и товарищах, о пройденных предметах, о книгах, которые ему теперь редко удаётся читать… Несколько раз Вере вручали эти письма распечатанными, и она понимала, что делал это князь. Тоневицкому Вера ничего не говорила, считая, что тот, как отец, имеет право знать, кому и что пишет его подрастающий сын. Князь тоже не говорил ей ничего и, казалось, всецело положился на гувернантку в вопросах воспитания детей. Вере даже удалось уговорить его нанять для Аннет хорошего учителя музыки: свои скромные способности она находила недостаточными для воспитания настоящего таланта. Оставался Коля, которого Вера также должна была подготовить в корпус, но тут уже не было никаких сложностей: мальчик отлично и с большим интересом учился, и Вере казалось даже, что место ему не в кадетском корпусе, а в недавно открытой в Смоленске классической гимназии.

Супруга князя по-прежнему не появлялась в усадьбе. Из редких разговоров с Тоневицким Вера знала, что его жене всё хуже, что доктора в Италии более не говорят ничего утешительного и что дни княгини сочтены. Около трёх месяцев назад пришло последнее письмо из Палермо, получив которое, князь Тоневицкий, оставив дом на своих сестёр, спешно выехал за границу. Он вернулся с вестью о том, что княгиня Тоневицкая скончалась и похоронена в окрестностях Палермо.

Коля и Аннет расстроены не были, хотя молебен за упокой души рабы божией Аглаи выстояли в церкви чинно, сохраняя на лицах приличествующую случаю скорбь. Сергея даже не стали забирать из корпуса, и, получив от бывшего ученика очередное письмо, Вера нашла в нём лишь сухие строки сожаления об умершей матери, в которых, впрочем, не было ни горя, ни искренней печали.

…Очнувшись от своих мыслей, Вера заметила, что уже наступили сумерки. За окном классной комнаты поднялся ветер, ветви липы глухо стучали в окно, шелестел встревоженный парк. «Погода портится… Верно, пойдёт дождь. Что ж, пора, скоро осень». – подумала Вера, отходя от окна и садясь за стол на место Коли. На сегодня дел у неё больше не было, и она собиралась написать письма матери и братьям, а потом немного почитать у себя в комнате.

Вера закончила писать, когда за окном уже совсем стемнело, а от поднявшегося ветра гудел и стонал большой парк. В углу комнаты массивные напольные часы с маятником прозвонили одиннадцать раз. Одновременно с последним ударом в коридоре послышались тяжёлые шаги, ручка двери повернулась, и в классную комнату вошёл князь Тоневицкий в шёлковом шлафроке – впрочем, тщательно застёгнутом. Вера изумлённо смотрела на него из-за стола, забыв даже подняться и сделать привычный книксен. Обычно в такой поздний час князь, встававший до зари, всегда спал.

– Это вы? – без особого удивления спросил он Веру. – А мне вот отчего-то не спится. Поднялся, пошёл в библиотеку, смотрю – из-под двери в классной свет. Решил, что горничная забыла погасить свечу. Что вы здесь делаете, Вера?

– Дописывала письма семье, – осторожно ответила она, гадая, с какой стати князю понадобилось подробно объяснять ей свои намерения и куда делось его привычное обращение «мадемуазель». Как можно незаметнее Вера потянула носом и убедилась в своём подозрении: Тоневицкий был слегка пьян.

– Ваше сиятельство, я уже закончила и с вашего позволения хотела бы пойти спать.

– Подождите немного, – велел князь, садясь у стола и пристально глядя на Веру сощуренными глазами. – Мне бы хотелось посоветоваться с вами относительно Аннет. Пора, должно быть, отдавать её в институт.

– Едва ли я имею право вам советовать, – пожала плечами Вера. – Вы отец, и Аннет подчинится вашей воле, какова бы она ни была.

– Это само собой. – Князь по-прежнему не сводил с неё взгляда. – Но мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы три года занимаетесь моими детьми, из корпуса мне регулярно приходят письма с благодарностями за Сергея, он великолепно учится, на прекрасном счету у начальства, и это целиком ваша заслуга. Коля этим летом блестяще сдал экзамен, и вы сбываете его с рук. Пора подумать и о будущем Аннет.

– Вы давно знаете моё мнение, – помолчав, сказала Вера. – Я сама прошла курс в институте и смею полагать, что Аннет там не место.

– Отчего же?

– Оттого, что институт, к сожалению, не учит ничему, кроме французского и хороших манер. Питание там отвратительное, внимания к детским заботам, даже к здоровью девочек, – никакого. Нет никакой нужды отдавать Аннет на несколько лет в этот холод и голод, к истеричным классным дамам и глупым подругам. Институт лишь заморозит её душу и напрочь испортит характер.

– Однако вы суровы к своей alma-mater, – князь сказал это шутливым тоном, но глаза его, устремлённые на Веру, были серьёзны. – Вас сие заведение, кажется, не слишком испортило.

– На это был ряд причин. – Вера, чувствовавшая себя неуютно под пристальным взглядом Тоневицкого, отошла к окну. – Во-первых, я не была, как другие, замурована в стенах института на шесть лет: моя мама – кузина инспектрисы, так что меня отпускали домой и на рождественские каникулы, и на лето. Во-вторых, я с детства знала, что зарабатывать на жизнь мне придётся самостоятельно, а без институтского аттестата немыслимо получить ни хороших уроков, ни достойного жалованья. Хотя, видит бог, все свои знания я получила из книг, занимаясь по ним сама. Так что я училась там, сначала уступая просьбам матери, затем – уже осознанно, понимая, ради чего я мучаюсь в ледяной спальне, ем жидкий габер-суп и слушаю вздорные окрики старых дев. И сейчас не жалею, поскольку другого способа получить приличный аттестат у меня не было. Но вашей Аннет это всё совершенно ни к чему. Французский у неё и так чудесен, манеры – очаровательны, а зарабатывать самой на хлеб ей вряд ли придётся. При её красоте и вашем богатстве она сделает блестящую партию.

– А вы ведь тоже весьма красивы, Вера, – задумчиво заметил князь, вертя в пальцах кисть шлафрока. – И совсем молоды. Вам двадцать три года. Отчего вы не захотели устроить собственную судьбу? Признайтесь, ведь были предентенты на вашу руку?

Вера молчала, лихорадочно соображая, как себя вести. Скользкая тема разговора застала её врасплох. Синие глаза мужчины напротив, безотрывно глядящие на неё, смущали её ещё сильнее, и, кое-как собравшись с духом, она холодно сказала:

– Я не смею обсуждать с вами подобные вещи.

– «Не смею»… – усмехнувшись, передразнил её князь. – Целых три года вы смеете мне указывать, как воспитывать моих собственных детей, да ещё в начальственной форме! И я, заметьте, всегда подчинялся! А ответить на самый простой вопрос – не смеете? Ну же, Вера! Отчего вы не вышли замуж?

– Я не хотела, – коротко сказала она.

– Не хотели?! – князь рассмеялся так громко, что Вера в отчаянии подумала: не хватало только, чтоб услышала прислуга… – Положим! Никогда не поверю, чтобы женщина не хотела замуж!