Чтение онлайн

Вечеромъ я на-скоро простился съ графомъ, сказалъ ему, что хочу добраться на вторую ночевку до хутора, и вы?халъ еще до-св?та, въ пять часовъ утра. Я бы долженъ былъ сходить проститься съ графиней, но я этого не сд?лалъ, собираясь тайно объясниться съ ней при свиданіи, а можетъ быть и написать ей объ этомъ. На мысли объ ней я заснулъ въ кибитк?, отъ?хавъ уже станцій пять отъ Б?локаменной. О граф? я ни разу и не вспомнилъ. Никакого опред?леннаго чувства не вызвала во мн? его личность за все мое житье на Садовой.

Хуторъ вдругъ сталъ для меня ссылочнымъ казематомъ. Въ первый же день, нанюхавшись угара (моя мордовская экономка угощала имъ черезъ день) и лежа со страшной головной болью, я дико осматривалъ бревенчатые углы моей избенки. Д?ло, то самое д?ло, на которое снарядила меня она, было тутъ, подъ бокомъ; но мн? точно не хот?лось готовиться одному безъ нея. Да и къ чему я могъ приготовиться? Мужицкую нужду я зналъ, зналъ хозяйство крестьянина, зналъ, что для него воля, безъ земельныхъ угодьевъ, все равно что кр?пость. Большему я не научился бы на хутор?. Толковать зря, безъ толку съ «православными» — только смущать ихъ, подставлять ихъ, пожалуй, подъ исправничьи палки; изучать пом?щиковъ-сос?дей въ этомъ же дух?—р?шительно не стоило: я вид?лъ на что способенъ майоръ Лессингъ и мягкостелющій Шутилинъ. Въ должностныя лица я не попаду; не придется мн? и бороться съ ними. Если я понялъ графиню, она, назначивъ меня «правой рукой» мужа, подчинитъ его моему вліянію. Онъ получитъ, быть можетъ, важное м?сто по крестьянскому д?лу. Его голосъ будетъ что-нибудъ да значитъ. И потомъ, у него три тысячи душъ, ихъ онъ можетъ обид?ть или щедро од?лить; стало, если сд?латься его правой рукой, — все поведу я.

Да, я такъ ее понялъ, и теперь остается ждать, когда она скажетъ: — «пожалуйста, начинайте д?йствовать». Но къ такой роли я былъ достаточно подготовленъ. Неужели она не зам?тила этого? Конечно не зам?тила, и виноватъ я самъ. Вм?сто того, чтобы споритъ съ ней о литератур?, я бы долженъ былъ разсказать ей: что я д?лалъ въ медв?жьемъ царств?, вошелъ ли я какъ сл?дуетъ въ мужицкую сермягу или н?тъ?

Графское хозяйство опостыл?ло мн?. Я велъ его какъ чиновникъ, но вовсе не какъ агромонъ. Спеціальныя книжки не привлекали меня, охота не т?шила, въ разговорахъ съ пріятелями изъ крестьянъ я былъ до крайности сдержанъ — боялся слишкомъ ихъ обрадовать, да и не над?ялся вполн? на то, что, кром? собственной души, они унесутъ что-нибудъ изъ барскаго добра. Т?ло мое жило на хутор?, но воображеніемъ, мыслъю, порывомъ я оставался на Садовой, въ угловой комнат?, около той, кто меня такъ побила силой, блескомъ, правдой, обаяніемъ своей личности. Женщина являласъ предо мной ежедневно, и ея мраморный обликъ привлекалъ къ себ? какъ н?что, почти невозможное на Руси, но т?мъ не мен?е живое, существующее.

В?дь я вид?лъ её, эту графиню Кудласову, бившую княгиню Дурову, собственными глазами вид?лъ, ощущалъ её, знаю, какими духами она душится, какъ пьетъ чай, какъ куритъ папиросы; знаю, что у ней с?рые чулки и туфли съ пунцовыми бантами, красная кацевайка и пуховая лебяжья мантилья. Мало того, я держалъ ее за прекрасные б?лые пальцы, вид?лъ крупную бирюзу ея кольца, ц?ловалъ руку и шепталъ слова прощенья; слышалъ этотъ грудной, вздрагивающій, мягкій и повелительный голосъ. Все это не мечта, не въ роман? вычитано, а происходило въ Москв?, на Садовой, въ собственномъ доы? и даже не его, а ея сіятельства, какъ я самъ прочелъ на воротахъ.

Да, но все это было и исчезло. Предо мной же стоитъ Капитонъ Ивановъ и докладываетъ, что двадцать коровъ, десять телокъ и три бычка поставлены на барду «къ господину Шутилину».

Какъ я томился въ моемъ бревенчатомъ острог?, какою колоссальной глупостью казалось мн? мое б?гство изъ Москвы! Разв? я ие могъ оставаться сколько хот?лъ, хоть до великаго поста? Графъ былъ въ восхищеніи: стоило только слушать чтеніе его записокъ. Но она меня отпустила. Она дала мн? прощальную аудіенцію, напутствовала и благословила. А виноватъ все-таки я самъ! Зарекомендуй я себя полн?е, в?рн?е, обстоятельн?е, она удержала бы меня при граф?. Изъ этого круга упрековъ и соображеній я не могъ выбраться. Мн? тогда ни мало не сов?стно было того рабства, въ какое я вдругъ, по доброй вол?, окунулся. Точно будто моей личности совс?мъ и не существовало, а была только она, и никто ни выше, ни ниже, ни вокругъ, ни около. Такъ сильны были нравственные удары, нанесенные этой женщиной самомн?нію самоучки-студента, считавшаго себя и отм?нно умнымъ, и отм?нно краснымъ, и отм?нно суровымъ по части аристократовъ.

«Взяла нотой выше» — вотъ что звучало безпрестанно въ ушахъ; а кровь, нервы двадцати-шестил?тняго медв?жатника дод?лывали остальное вм?ст? съ обаяніемъ такого изящества, такой женской см?лости, такихъ просв?товъ въ мір? красоты и неожиданности, о которыхъ и не снилось п?вчему университетскаго хора, хуторскому управителю «изъ ученыхъ», оберъ-офицерскому сыну, не бравшему въ жизнь свою за руку ни одной благообразной д?вицы, хоть для того только, чтобы протанцовать съ ней контрадансъ.

Впервые познакомился я съ тоской ожиданія; я началъ молча, тупо, сосредоточенно страдать…

Ровно черезъ м?сяцъ привозятъ мн? письмо изъ города, пом?ченное «Москвой». Адресъ былъ написанъ неизв?стною рукою, твердой и крупной, но тонкой, не мужской; пакетъ запечатанъ графской гербовой печатью.

Письмо начиналось словами: «Добр?йшій Николай Ивановичъ», и кончалось собственноручною подписью: «Графъ Платонъ Кудласовъ». Но все, кром? этой подписи, было писано ея рукой.

Въ начал? графъ извинялся, что самъ не можетъ писать по бол?зни и диктуетъ жен?. Письмо было гораздо мен?е любезно и многор?чиво, ч?мъ обыкновенно графскія посланія. Но все, что въ немъ стояло лестнаго для меня, отзывалось новой, серьезной симпатіей. Я вид?лъ другія слова и прозр?валъ другую личность, которая находила выраженія для мыслей, и подъ самый конецъ письма вдругъ, безъ всякаго предисловія ея собственное обращеніе ко мн?, шутливое и ободряющее.

Я чуть не десять разъ перечелъ эти строки:

«Хорошенько готовьтесь, писала она, и забудьте до л?та Москву и Садовую. Графъ и спитъ, и видитъ сд?лать васъ своимъ сотрудникомъ. Отъ васъ зависитъ все остальное. Не хотите ли для великопостнаго чтенія н?сколько вещицъ презираемаго вами Бальзака? Я бы прислала. Вы очень понравились моей дочери — поздравляю васъ. За то, что не пришли проститься — не сержусь: понимаю вашу благородную дикость. В?дь вамъ не было же стыдно? Вы только не хотите показывать, какая у васъ натура… Все равно, рано или поздно прорвется. До свиданія».

Я задыхался отъ радости. По отв?чать я не захот?лъ. Черезъ графа — вышло бы пошло; прямо ей — она мн? не позволяла. Правда, она спрашивала меня: не прислать ли Бальзака, но это — простая шутка. Да я бы, можетъ быть, не захот?лъ писать ей, еслибъ даже она и намекнула на это. Для меня слаще было сохранить впечатл?ніе ея неожиданной ласки, совершенно такъ, какъ я лел?ялъ свое чувство, посл? сцены въ голубой комнат?, и не пошелъ прощаться.

Ясно было, что графъ не прочитывалъ письма продиктованнаго имъ. Она бы не стала обращаться ко мн? въ самомъ письм? мужа, за н?сколько строкъ до конца, до подписи его. Что-то новое, неизв?данное мною, зашевелилось у меня внутри: ощущеніе запретнаго плода, смутное сознаніе сообщничества.

Я ничего и не отв?тилъ графин?; ограничился въ письм? къ графу общими заявленіями своей признательности за их ласковое гостепріимство. Чего мн? было торопиться? Я в?дь зналъ, что чрезъ три, много четыре м?сяца сд?лается по-моему. Такъ сказала она — стало, что-жь тутъ волноваться? На меня напало какое-то блаженное состояніе духа. Что бы я ни д?лалъ, я повторялъ фразу графини: «Все равно, рано или поздно — прорвется». Что прорвется — я не спрашивалъ; моя ли натура, какъ она писала, или та напряженность, которую я такъ грубо выказалъ въ Москв?. Прорвется, и конченное д?ло! Мной, моей натурой занималась она, а я, идя въ первый разъ въ угловую, боялся, что она скажелъ мн?, какъ управителю изъ вольноотпущенныхъ: «Какъ у васъ, братецъ, тамъ на хутор??» Она д?лаетъ мн? конфиденціальныя сообщенія, шутитъ со мною, понимаетъ меня, занимается мной, точно я не Николай Ивановичъ Гречухинъ, а особа изъ Бальзаковскаго романа.

Сладки эти минуты мужскаго упоенія! Устоять передъ ними нельзя никому: ниже Муцію Сцевол? или Катону, Робеспьеру или Сенъ-Жюсту; но что лучше: идти безъ рогатины на Мишку, или очертя голову на ласку такой женщины, какую я увидалъ, впервые, у камина — этотъ вопросъ р?шаютъ только глядя прямо въ глаза смерти, тамъ т?лесной, тутъ нравственной.

Однако ч?мъ ближе подходила весна, т?мъ угрюм?е становился я… Я точно чуялъ, что меня ждетъ въ сел? Сдободскомъ. Ужь не воображеніемъ только, а въ заправду прощался я съ одинокой, чистой жизнью хутора, съ моими см?шноватыми и честными порываніями, съ моей дикостью, упорствомъ, задоромъ и р?зкостью разночинца. Меня ждала высшая школа, о какой не мечталъ ни одинъ худородный сынъ магистратскаго секретаря.