ПОНЕДЕЛЬНИК
Шрифт:
взглядом массу моих близких и чуть не расплакался. Не прими я смесь из спор гнева, зависти
и гордыни, непременно бы расплакался. И испугался бы. Потому что это так невыносимо
грустно и страшно расставаться с тем, что ты любишь больше всего. Так грустно и страшно
бросать вызов этой любви и знать, что в случае неудачи ты можешь раз и навсегда
исчезнуть. Я люблю Дом, его обитателей и его хозяина. Это самое прекрасное, что есть.
Не раз с тех пор, как я приступил к осуществлению своего плана, меня посещали
сомнения в верности моих действий и страх, что все это закончится катастрофой. И все-таки
один-единственный пункт в своде прав и обязанностей нашего профсоюза неизменно вселял
в меня уверенность, какую-то даже хулиганскую творческую дерзость. Там ведь ясно
сказано, что мы обязаны сопровождать подопечных до самого конца, до последнего пытаться
их расшатать и вернуть на истинный путь. Да, оказавшись в критической ситуации, я сперва
хотел написать заявление об отказе – к тому располагал неудачный опыт моих
однокурсников, еще до меня столкнувшихся с аналогичной проблемой. После этого передо
мной открывались две перспективы: 1) вернуться с практики на кафедру для написания
статей и диссертации, 2) продолжить практическую работу с другим субъектом. Но,
поразмыслив некоторое время, я вдруг понял, что не могу отказаться.
И после разговора со своей однокурсницей я в этом только лишний раз убедился. Это
слабоволие – самолично отказываться от субъекта. Это немудро и невеликодушно. Это
свидетельствует о скудости воображения, отсутствии научного азарта, нежелании бороться и
искать новые пути. А я хотел попробовать. Во мне до сих пор достаточно азарта, желания
воевать и созидать. И даже во время судебного процесса, если он случится, я не побоюсь
сказать, что прекращение опыта при наличии такого энергетического арсенала – это
малодушие. Надо идти до самого конца. Конечно же, такое своеволие не могло понравиться
бюрократической гидре, и нет ничего удивительного в том, что на меня мгновенно
посыпались жалобы, однако высшее начальство, как ни странно, до сих пор молчит, а я, в
свою очередь, уже не могу остановиться.
Стальные двери лифта закрылись, как будто обрубив поток света и дружелюбной
теплоты, исходящий с моего родного уровня. Может быть, в последний раз, – снова
напомнил я себе и про себя же засмеялся, – тогда погибну героем. Увы, с друзьями мне
никак нельзя было попрощаться, иначе они бы меня просто не пустили, но во мне не угасала
вера, что братья и сестры правильно истолкуют мои действия и оценят жертву, на которую я
пошел ради научной работы и Тебя. Добрый смех и искрящаяся любовь моих близких давали
мне силы держаться избранного курса. А вещество, которое надо было принимать каждые
двадцать минут, не позволяло распуститься и стать чересчур заметным. Я набрал цифровую
формулу на панели управления лифтом, и кабина стремительно полетела вверх. Вверх!
87
Может быть, где-то там меня поджидает экстирпационная опасность, но как все-таки
здорово, что полетел я именно вверх.
Итак, согласно подброшенной мне записке, в одной из лабораторий Главного
Субстанционального Хранилища содержалась какая-то информация о дальнейшей судьбе
моего опыта, при чем неизвестная мне информация и, похоже, скрываемая от меня
определенными силами. Для того чтобы узнать все лично, я должен был проникнуть на
Уровень Г26 и тщательно обследовать кабинет №19 на 74 этаже. Основная проблема, однако,
заключалась не в том, что от меня скрыли конкретную цель поисков, и даже не в том, что это
анонимное послание могло оказаться ловушкой. Просто студенты, обучающиеся и
практикующие на территории Дома, не имеют права подниматься выше Уровня Ц87 без
соответствующего распоряжения – банально говоря, без официального пропуска,
завизированного в многочисленных инстанциях. Упомянутая однокурсница очень комично
расписывала мне однажды, как ей пришлось извернуться, чтобы получить одночасовой
пропуск всего-то на Уровень Ц86.
По своему внутреннему устройству Дом чем-то напоминает гигантских размеров
морскую губку, только, с позволения сказать, высокотехнологичную и симметричную губку:
в нем великое множество ячеек-помещений и к тому же он дышит. Процесс «дыхания»
подменяет отлаженная система вентиляции всей территории, или, иными словами,
регулярная организация мощных сквозняков. Именно этой технической особенностью я и
решил воспользоваться. Дом разделен на горизонтальные уровни, каждый из которых
помечен буквой алфавита, при чем использовать для этого пришлось азбуки как всех
действующих языков, так и мертвых. Каждый уровень, в свою очередь, делится на
подуровни, обозначенные цифрами, а их количество может достигать нескольких тысяч.
Наконец, каждый подуровень состоит из определенного числа этажей, множество которых
также варьируется: от десятка до нескольких сотен или тысяч.
Интересно, что при таком изобилии всевозможных секторов, зон и псевдопоясов каждый
обитатель Дома закреплен за строго определенным уровнем и, как правило, лишен свободы
передвижения. Студенты, например, имеют доступ к учебным и библиотечным помещениям
(Ц214-1603) живут в общежитии (Ц88-214), а практической работой занимаются на Уровне
Ю2775 – по слухам, самом многоэтажном во всем Доме. Мы не знаем, что происходит между
уровнями Ц и Ю, но это праведная неосведомленность, – когда ты занят своим делом и
работаешь именно на том месте, которое соответствует ступени твоего развития, все
вопросы отпадают. В таких условиях ты интересуешься только проблемами,