Чтение онлайн

Невозможно объяснить, что происходит в теле в этот миг. Я качаюсь вперёд — тянет к ней, словно к магниту, даже когда мозг ревёт, что это ошибка. Оставь её. Пусть страдает.

Но она и так страдает. И именно поэтому я не могу уйти.

Она видит сон, это ясно. С протяжным, мучительным стоном, какого я никогда не слышал, она мечется разбросанными движениями, и, несмотря на холод, покрыта тонким слоем пота — лоб блестит в полоске лунного света из окна. Ветер дребезжит в раме, но этот звук не достигает того места, где она сейчас. Не достигает и мой голос.

— Лео? Лео, любовь, это Каллум.

Я останавливаюсь лишь потому, что упёрся в край её кровати, тянувшись к ней, как всегда тянулся. Только раньше она была солнцем, вокруг которого я хотел вращаться, а теперь — шёпотом, к которому нужно склониться ближе, чтобы услышать.

Я тянусь к её плечу, отчаянно желая вырвать из сна, который так мучает её лицо. Замираю, когда медленная слеза скатывается по её щеке. Вниз, вниз, вниз — в ямку у горла. У меня пересыхает рот, я забываю собственное имя. Есть только Лео, её боль — и моё нелепое желание защитить её, несмотря ни на что.

Я отрываю себя от этих чуждых ощущений, словно щёлкаю рубильником. Я веду себя как извращенец — стою и смотрю на неё, пока она спит. Нужно разбудить её, отвести вниз к огню, а потом выйти под ветер и дождь, чтобы хоть как-то прийти в себя.

— Леона, — говорю я, и мягко трясу её за плечо. Она вздрагивает, оживая, в её глазах на миг вспыхивает страх, прежде чем узнавание и растерянность смешиваются на лице.

— Каллум? — Она натягивает одеяло повыше, прикрывая грудь, всё ещё сонная, но достаточно в себе, чтобы смутиться. — Что ты здесь делаешь?

Честно говоря, взгляд у меня сам скатился вниз — на очертания её груди под тонкой пижамной майкой. Она, безусловно, мёрзнет, если судить по жёстким бугоркам, проступающим сквозь мягкую ткань. Я заставляю себя поднять глаза обратно на её лицо — и оно завораживает меня даже сильнее, чем грудь. Господи, мне нужно взять себя в руки.

— Свет вырубило, — выдавливаю я наконец. Звучит так, будто у меня начался второй подростковый период. — Мама развела камин внизу, все постояльцы там греются.

Её брови сдвигаются — ответ её не устраивает. Шум ветра — единственный отклик на мои слова, и до меня наконец доходит: она спрашивает не почему я здесь, в этом доме. Она спрашивает, почему я здесь, в её комнате. И трогаю её. Чёрт.

— Эм... я стучал, — тычу большим пальцем себе за спину в сторону двери, попутно делая шаг от кровати. — Звал тебя пару раз. Уже думал, отморозила себе уши.

Она обдумывает это секунду, затем садится и свешивает ноги с кровати.

— Не так уж и холодно, — замечает она, но всё же поднимает с пола свитер и натягивает его.

И правильно, а то я ещё начну слюной захлёбываться. Я поворачиваюсь к двери и выхожу первым — к теплу. И здравому смыслу.

— Да, попробуй сказать это моей маме.

Она шагает вслед за мной, недовольно бурча: — У меня вообще-то есть что ей сказать.

— Нас таких двое, — отзываюсь я, почти кубарем скатываясь по лестнице, лишь бы создать между нами как можно больше расстояния.

Леона

Для человека, который только что без спроса вломился ко мне в комнату посреди ночи, Каллум уж очень спешит от меня избавиться. Как только мы входим в гостиную, он что-то бурчит про «проверить все окна» и исчезает, не сказав больше ни слова.

По комнате, кто вполглаза, кто в полусне, раскиданы наши гости.

Не наши, поправляю себя. Шивон. Привязаться слишком сильно — значит только сильнее потом страдать, когда всё неминуемо рухнет. Когда мне снова придётся бежать, поджав хвост, с кожей, усеянной осколками моих же ошибок.

Я расправляю плечи, медленно вдыхаю и стараюсь выдохом вытолкнуть из себя все эти чувства.

Камин пылает; роскошное тепло добирается до меня уже у порога. Свет пламени пляшет на корешках книг на стеллажах вдоль стены. На диване под окном дремлет молодая пара из Лондона, ребёнок устроился между ними. Воспоминание о том, как Шивон будила меня на том самом месте, пробивается в сознание; я мягко трясу головой, отгоняя его. Она не задавала вопросов о моей бессоннице, и я не давала ответов. Молчаливый договор.

Я невольно думаю — стала бы она делиться со мной своим секретом, знай остальные, что я ношу. Те, что вынудили меня сегодня бежать с рынка, оставив Каллума вдали.

— Иди сюда, Леона. У нас тут место есть, — шёпотом, но на всю комнату, зовёт Шивон, показывая на место у другого конца дивана, ближе всех к огню. Ниам спит, свернувшись под потёртым вязаным пледом, положив голову на колени бабушки.

Я осторожно подхожу, избегая скрипучих досок, и устраиваюсь на неровных подушках. Тепло от камина, всего в нескольких футах от меня, заполняет тело. И только теперь, после пробуждения, я понимаю, насколько промёрзла. Иногда лишь возвращение чего-то даёт осознать, как сильно ты скучал, пока это было утрачено.

— Прости за весь этот бардак, — говорит она, рассеянно проводя ладонью по спутанным кудрям Ниам, постепенно выбирающимся из кос. — В большинстве страны провода уже под землёй, но о нас в глуши вечно «забывают». Обычно не беда, пока не налетит такой ветер.

Я отмахиваюсь. — Всё в порядке. Лучше уж это, чем торнадо.

— Торнадо у вас часто бывают? — ужас в широко распахнутых глазах.

Я качаю головой.

— Не слишком часто, там, где я жила. Хуже всего на Среднем Западе.

— По-моему, даже один — уже слишком.

— И вы абсолютно правы. — Я подтягиваю ноги на диван, прячу колени в свитер и кладу подбородок на них. Молодожёны из Чикаго на шезлонге напротив уже спят. Маленькая семья тоже. Единственные, кто ещё держится — две девчонки лет двадцати, лежат на животах на импровизированной раскладушке в углу, тихо хихикая над телефоном.

Несмотря на не самые идеальные обстоятельства, всё это напоминает мне ночёвки у кузенов в детстве. Мы с братом устраивали лежанки на полу, которые тётя заботливо выкладывала одеялами, и её два сына присоединялись к нам на ночные просмотры фильмов, длившиеся до рассвета. Это было лучшее в нашем общем детстве — иметь родных, которые были одновременно и лучшими друзьями.

Со временем мы выросли: кто-то уехал в колледж, кто-то женился — а я, в моём случае, ещё и развелась. Мы разбросаны по разным уголкам страны, и связи между нами натянулись, как нитки, готовые вот-вот лопнуть. Я мысленно отмечаю себе утром написать Брайану и напомнить, что у него есть сестра, которая его любит, даже если она паршиво умеет это показывать.

Дверь скрипит, и появляется слегка запыхавшийся Каллум с мокрыми плечами и волосами, ставшими темнее от воды, почти бронзовыми. Если бы выражение его лица не было таким жёстким, я бы спросила, зачем проверять окна снаружи, но сжатая линия челюсти глушит вопрос.