Чтение онлайн

Каэлин стоял у стола и смотрел на металлическую пластину Риана.

«А — для слуха. К — для власти. Э — для узла. При срыве — вести через двор.»

— «К» — это корона? — спросила я.

Мирэна медленно кивнула.

— Или королевская палата, действующая в тени короны. Для тех, кто пишет такие схемы, разницы почти нет. Если внешний круг уже был в игре, значит, часть двора знала о внутренней клятве не как о сказке. Как о ресурсе.

— И они были готовы взять меня, если дом не удержит, — сказала я.

— Да, — спокойно ответила Ровена. — Не как леди. Как носительницу опасного узла, которую можно либо запереть при короне, либо использовать иначе.

Каэлин резко сжал пластину в руке.

— Не выйдет.

— Хотелось бы, — сказала Мирэна. — Но выйдет или нет, зависит от того, с чем вы туда приедете. Если со скандалом — вас раскатают. Если только с болью женщин — пожалеют красиво и заберут власть. Если только с узлом — объявят угрозой. Вам нужна кровь, документы и имена под одной крышей.

— Кровь? — переспросила я.

Ровена подняла глаза.

— В переносном смысле — да. Но и в прямом, боюсь, тоже. Королевская палата любит, когда за документами стоят живые свидетели и явные преступления. Одних реестров может оказаться мало. Слишком многое можно назвать внутренним безумием северного рода.

Я почувствовала, как внутри снова стягивается узел.

— Значит, им нужен будет показательный виновник.

— Или показательная виновница, — тихо ответила Мирэна.

Повисла тишина.

Потому что это снова вело к женщине как к удобному носителю вины. Если двор поймёт, что старые хранительницы были частью механизма, будет слишком соблазнительно свалить всё на «женскую тёмную линию» и оставить мужской род почти чистым. А если наоборот — на Эйрина одного, то дом опять выкрутится, назвав всё безумием одного старика.

Нет.

Правда была шире. И именно поэтому опаснее.

Каэлин заговорил первым:

— Нам нужны полная карта круга, прямые участники, свидетели и доказательство, что внешняя палата уже касалась дела раньше.

— Да, — сказала я. — И ещё нам нужно доехать до двора раньше, чем они сами получат версию от дома.

Он коротко кивнул.

— Значит, выезд на рассвете.

— Слишком поздно, — возразил Тарвис, входя без стука. — У западной стены следы свежие, но Марна там уже нет. Нашли только кровь и внутренний жетон служителей. Похоже, его забрали свои же. И ещё… — он бросил на стол маленькую печать из тёмного воска, — у него была вот эта дрянь.

Мирэна резко побледнела.

— Надломанная лилия.

Вот она.

Не слух. Не догадка. Не далёкая корона.

Конкретный знак той самой внешней палаты.

— Значит, двор уже внутри замка, — сказал Каэлин.

— Или был здесь недавно, — поправил Тарвис. — Но разницы почти нет.

Я взяла печать двумя пальцами. Надломанная лилия была выдавлена чётко, почти изящно. Такой знак ставят не на грубые приказы. На документы, которые должны пройти тихо и быть узнаны только нужными людьми.

— Это не просто заинтересованность, — сказала я. — Это координация. Кто-то при дворе вёл нити давно. Возможно, ещё со времён Аделис.

Ровена очень медленно кивнула.

— Да. И вот это уже кровь под королевской мантией. Не только север виноват. Север оказался удобным местом для старого опыта, потому что слишком далеко, слишком гордо и слишком замкнуто. Но если лилия здесь, значит, кто-то в столице не боролся с этой мерзостью, а ждал удобного момента.

— Или кормил её, — тихо сказала я.

Каэлин перевёл взгляд на меня.

— Тоже да.

В комнате стало холоднее. Не от ночи. От масштаба.

До этого всё ещё можно было думать, что есть дом и есть внешний двор, который однажды поможет вытащить гниль наружу. Теперь стало ясно: наружи как чистого пространства не существует. Есть только следующий круг игроков, где за нашей правдой уже сидят свои охотники.

— Кто именно при дворе? — спросил Тарвис.

Мирэна ответила сразу:

— Если знак подлинный, то это следственная палата при короне. Но надломанная лилия — не общий знак, а личная метка одного из старших секретарей. Такие не ставят на всё подряд. Только там, где хотят оставить внутренний след для своих.

— Имя, — сказал Каэлин.

Она помедлила.

— Если память не врёт, раньше этой меткой пользовался Эстев Ранн. Человек, который любит не открытые процессы, а дела на стыке семей, магии и политической выгоды.

— Он жив? — спросила я.

— Очень, — сухо ответила Мирэна. — И, к сожалению, считается умным.

— Хорошо, — сказал Каэлин. — Значит, во двор мы идём не на общий суд. Мы идём к человеку, который уже может считать, будто знает нашу историю лучше нас.

Это было неприятно, но правильно.

Я подошла к столу ближе.

— Тогда нам нужно не просто защищаться. Нам нужно самим определить первую версию. Иначе он сделает из меня нестабильную угрозу, из вас — мужчину, не справившегося с родом, из Эйрина — удобного безумца, а из всей клятвы — редкий ресурс под контроль короны.

Тарвис посмотрел с уважением, которое почти прятал.

— Вот поэтому я и люблю, когда женщину в доме наконец перестают считать украшением.

— Не привыкайте, — буркнула я.

Каэлин неожиданно сказал:

— Нет. Пусть привыкают.

Тишина после этой фразы была короткой, но тяжёлой.

Не потому, что прозвучало красиво. Потому, что он сказал это при всех. Не в полумраке коридора. Не наедине. Перед Ровеной, Мирэной, Тарвисом. И все услышали: он уже не собирается прятать моё место рядом с собой за словом «обязанность».