Чтение онлайн

Нора записывала быстро.

— И ещё, — сказала я. — Если увидишь у кого-то знак надломанной лилии или услышишь, что нас уже официально ждут при дворе «по особому распоряжению», немедленно неси это Тарвису. Даже если придётся ворваться к нему в спальню.

— Хорошо.

— И не доверяй жалости. Особенно мужской. Особенно если она появляется внезапно.

Она моргнула.

— Это тоже правило?

— Одно из лучших.

Второе письмо было матери Элинарии. Короткое. Аккуратное. Не о клятве, не о вычеркнутых женщинах, не о короне, не о сердце пламени. Только о том, что я еду по делу рода, что ей нельзя верить ни слухам, ни красивым объяснениям, и что слабость сейчас будет использоваться так же охотно, как раньше её покорность.

Третье — брату.

Вот его писать оказалось труднее.

Не потому, что мне было его особенно жаль. А потому, что такие мужчины опасны именно в момент, когда наконец понимают, что их сестру много лет держали не под защитой, а под расчётом. Из них в этот миг полезно лезет кровь, гордость и жажда умереть так, чтобы потом все признали их благородство. А мне не нужен был ещё один труп ради семейной драмы.

Я написала прямо:«Не делай из моей жизни повод для своей красивой гибели. Если хочешь быть полезен — живи, молчи, смотри и запоминай. Все, кто торопится умирать за честь, обычно умирают за чужую выгоду.»

Нора дочитала, моргнула и очень тихо сказала:

— Жёстко.

— Зато ясно.

Когда письма были запечатаны, она вдруг замялась.

— Миледи… а можно вопрос?

— Можно. Но один.

— Вы… правда уже не боитесь милорда?

Вот так.

Прямо.

Без шелка.

Я села в кресло, на секунду позволяя себе тяжесть спины и ног. После сердца пламени тело всё ещё жило как будто в два слоя: мой обычный — усталый, нервный, перегретый, и новый — внутренний, тихо светящийся, где знак и узел больше не были чем-то внешним. Я чувствовала его почти всё время. Как второе дыхание под кожей.

— Боюсь, — сказала я.

Нора удивлённо подняла голову.

— Только уже не так, как раньше.

— А как?

Я усмехнулась. Криво. Почти зло.

— Раньше я боялась, что он меня добьёт. Теперь — что не успею сказать ему всё до того, как нас обоих добьют другие.

Она покраснела так сильно, что даже в полумраке было видно.

— Я не это имела в виду, миледи…

— Я знаю.

И всё же именно это было правдой.

Когда я вышла, Каэлин уже ждал в коридоре.

На нём был тёмный дорожный камзол без гербовой роскоши, поверх — плотный плащ, застёгнутый высоко, чтобы скрыть повязку на плече. Волосы убраны назад, лицо усталое, слишком жёсткое и, как назло, ещё более красивое от этой усталости. В руке — перчатки. На столике рядом — свёрнутый плащ для меня, если понадобится второй слой в дороге.

Он посмотрел на меня так, как в последние часы начал смотреть всё чаще: прямо, внимательно, без попытки сделать вид, будто не замечает, как я изменилась. Или как изменилась его собственная реакция на меня.

— Письма? — спросил он.

— Да.

— Полезные?

— Надеюсь, что ядовитые ровно настолько, чтобы никому не захотелось творить благородную глупость без нашего участия.

Уголок его рта дёрнулся.

— Тогда хорошие.

Он протянул мне второй плащ. Я взяла. Наши пальцы задели друг друга, и от этого лёгкого касания внутри отозвался узел — уже привычным тёплым ответом. Не вспышкой. Не ударом. Просто подтверждением.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Всё ещё так? — спросил он тихо.

— Да.

— Болит?

— Нет. А у вас?

Он на секунду опустил взгляд на перевязанное плечо.

— Терпимо.

— Лжёте.

— Немного.

— Это уже прогресс.

Мы пошли вместе по северному коридору, и впервые за весь день у нас вдруг оказалось несколько минут без чужих голосов, приказов, трупов и открытых дверей. Только камень, шаги и слишком много невысказанного между нами.

— После столицы, — сказал он внезапно.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Если мы доедем. Если не сдохнем при дворе. Если дом не решит окончательно рухнуть нам на головы. После этого ты всё ещё сможешь сказать мне, что между нами не только клятва?

Я молчала секунду. Две.

Не потому, что не знала ответа.

Потому, что знала его слишком хорошо.

— Да, — сказала я. — Смогу.

Он выдохнул так тихо, что это могло бы сойти за обычный шаг. Но я уже умела различать. В этом выдохе было больше облегчения, чем он сам себе позволил бы признать.

— Тогда и я скажу это там же, — ответил он.

— Как романтично. Сначала следственная палата, потом признания?

— У тебя ужасный вкус в выборе времени.

— У нас обоих.

Он коротко усмехнулся.

И именно эта почти-нормальность ударила по мне сильнее, чем любой взгляд. Потому что среди всей крови, документов, рода и короны вдруг на секунду возникло то, чего у нас никогда не было: будто мы уже умеем говорить друг с другом как люди, а не как враждующие фигуры старого механизма.

Наверное, поэтому следующий удар оказался таким точным.

Из-за поворота вышел брат Элинарии.

Лицо бледное. Глаза тёмные, не спавшие. В руках моё письмо, уже вскрытое. И выражение такое, словно он только что прочёл не просто слова сестры, а приговор собственной бесполезности.

— Ты серьёзно? — спросил он без приветствия. — Вот так? «Не умирай красиво»?

— А вы хотели более поэтичную формулировку? — спросила я.