на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Порхающая душа
на обложку

Лесная Лидия
Шрифт:

Пустая комната

Постель нарядная не тронута, В молчанье стен звучит угроза. А где хозяйка этой комнаты, В которой пахнет белой розой? О ком-то, кто хотел повеситься, О чем-то злом и страшном бредят Часы, камин, качалка, креслица И шкура белого медведя. Ее любовь была приколота К его изысканной петлице. И были: страсть, вино и золото, — И было страшно им молиться. Она шла вверх по шумной лестнице — И тишины на ней искала… О чем-то темном шепчут креслица И шелк лиловый одеяла. «Солнце России». 1916, № 49.

Бисерная роза

Дождь вышивает бусами ковер На черном шелке городских панелей. Серебряные бусины по стеклам зазвенели, И в ризе бисерной — собор. Кому-то молятся заплаканные тени, Кого-то ждет отточенный гранит, — А дождь нерадостный, а дождь осенний Звенит. Топазовые нити ожерелий Змеятся и сверкают вдоль Невы. На холоде огней ее сгорели И я, и вы. И вы, и я — в плену у длинных улиц, В плену у города осенних снов; И вы, и я блаженно улыбнулись Тому, что больно от его оков, Тому, что он толпой изранен и измучен, Тому, что он унижен и в пыли. И все-таки — велик, и все-таки — могуч он, И красоту его низвергнуть не смогли. И вам, и мне мил особняк старинный, Чьи окна на сто лет укрыли жалюзи. На мраморе стены — портрет Екатерины, А за стеной — панель в грязи. И вам, и мне шлет нежные приветы Напудренных красавиц длинный ряд: О временах княжны Елизаветы Их мушки и фонтанжи говорят. Кому же страшно в этой тьме дождливой? Трусливым хочется домой. Уйти за ними разве бы могли вы? Расстаться с тьмой? Пусть будут осени унылы покрывала, Печальна колесница октября, Но над тобой, Нева, давно ли развевала Волну кудрей весенняя заря? Пусть плачет дождь над искрами топазов, Пусть хочет кто-то скорбный умереть, — Мой Петербург! Ты не горел ни разу, Но будешь пламенно гореть. Ведь над тобой, холодная столица, Два века сказочность плели, И знаешь твердо ты, кому теперь молиться: Царям небес или царям земли. Кому-то молятся заплаканные тени, Кого-то ждет отточенный гранит. А дождь нерадостный, а дождь осенний — Звенит. «Солнце России». 1917, № 23.

У креста

Пусть в вихре листьев, золотых от смерти, От умирания осенней красоты, Печальны в поле серые кресты, — Не надо слез над ними. Верьте, верьте, Что будет радость для ушедших ввысь, Что будут сладостны и светлы воскресенья, И нам откроет кто-то, в чем спасенье, Ответит нам на наше «отзовись». Не надо видеть в мире только осень И думать, что уныл ее наряд: Кто о чудесном духов жизни просит, Тому о чуде духи говорят. Я слышу, как звенят осенние червонцы И как зима поет снежинковые сны, Но верю, что за тучами есть солнце И обещанье радостной весны. И мне не кажется, что травки на могиле О чем-то безвозвратном говорят; Те души, что любовью к миру жили, В огне смертельном не сгорят. «Солнце России». 1917, № 7.

Гатчинский дворец

Дворец не скажет ничего сердцам солдат, Чьи голоса звучат так молодо и ново: Он скроет пылью свой изысканный наряд И трауром — величие былого. Здесь над молчаньем прошлое царит, А из углов глядят, качаясь, тени, Здесь вьются нити скрытых преступлений, А у солдат в петлицах красное горит. Молчит дворец солдатам в тронном зале, Где отзвучал последний менуэт. Давно ли здесь глаза красавицы сказали Напудренному кавалеру полу-нет? На этой до сих пор неубранной постели Царь отдыхал от лести не вчера ль? Не обманул ли нас февраль? Россию видим не во сне ли? Молчит дворец. За тяжким ржавым болтом И пленом каменной стены, Прекрасный, не имеющий цены, Спит барельеф на мраморе чуть желтом… Молчит дворец. И что сказать солдатам, Чьи голоса так юны и победен смех? Ему немногих счастье было свято, Им дорог а— свобода всех. «Солнце России». 1917 № 10.

Гобелен

На оборки и рюшки зеленого газа Я накинула шарф, отороченный мехом, И лечу навстречу веселым проказам И любовным утехам. Только шелковый веер мне будет защитой, Если я сразу не стану покорной, Не стану рабой повелительных чьих-то Глаз, очень синих или очень черных. Я поставила ножку на подножку кареты, Но войти в нее еще не хочу: Я подумала — а что, если я встречу эстета, Который не любит осторожных «чуть-чуть»? Я боюсь не греха и не мнения света, — Мои тайны достойны огласки, — Я боюсь того, что на мне надеты Слишком резко лилового цвета — Подвязки! «Аргус». 1917, № 11–12.

Ре минор

Наверху играет кто-то гаммы. Плакать хочется под гамму ре минор. Из вчерашней цирковой программы Вспоминаю пестрый вздор: Жакомино круглый носик, Четырех чертей полет. Слышу, пробило в столовой восемь. Мне никто сегодня чаю не нальет, За столом над скатертью суровой Не зажжется смехом разговор. Буду я одна в большой столовой Молча слушать гамму ре минор. Там, где вы, должно быть волки И мороза градусов сто пять. Сможем ли на следующей елке Вместе вешать петушков опять? Перечла тургеневскую «Асю». На столе не тронут мой прибор. Где искать покоя мне: в «Palase» Или дома, в гамме ре минор? «ТЕАТР, литература, музыка, балет, графика, живопись, кино». Харьков. 1922, № 8–9.

Крест и меч

Пирует мир. Богато убран стол. Садятся гости. Вот американец, Который, правда, позже всех пришел, Но с честью отплясал кровавый танец. Вот англичанин, серб, а вот француз, Сын доблести, любви и винограда, Любимец девяти прекрасных муз, — Его теперь ждет высшая награда. Вот итальянец, бурный, как вулкан, А вот японец, возлюбивший иену. Пирует мир, своей победой пьян, Взяв на аркан Берлин, Стамбул и Вену. Тебя одну на этот пьяный стол, Тебя одну, страна моя родная, Никто с торжественным поклоном не привел, Былых заслуг твоих не вспоминая. Тебе одной нет места у стола, Где все пируют, спаяны «любовью». Ты раньше всех в борьбе изнемогла, Но разве ты полей не оросила кровью? Над Перемышлем твой не веял стяг? Ты не дралась отважно на Карпатах? Л не боялся озверелый враг Твоих солдат, предательством распятых? Ты не тонула в Висле и Двине, Не знала мерзлой сырости окопов? Не на твоей измученной спине К победе мчалась гордая Европа? Что для Европы наши мужики! Что для нее кровь «русского медведя»! А не твои ль погибшие полки Ей стлали путь к блистательной победе?.. Пусть будет шумен их веселый пир — Ты этот шум без зависти услышишь: Они мечом писали слово «мир», А ты — крестом своим напишешь. «Уральское хозяйство». 1919, № 20–21.

Кто ты?

Не открывайте глаз, еще очень рано, Видите, как темно: Сквозь белый шелк не сквозит окно. Почему я у вас? Странно. Я вчера вас не знала, вы должны быть чужим, Отчего же вы так близки? Отчего мы, тесно прижавшись, лежим На диване широком и низком? В мягком ворохе кружев цвета песка Ваши руки тонут, лаская, И вы говорите: «Да, ты мне близка… Ты… А кто ты такая?..» «Искры». 1919, № 3–4.

Нева — Сена

Он начал повесть в октябре, Писал он синими чернилами И жутко слушал на заре Стрельбу за окнами унылыми. Шли дни. И было десять глав Печальной повести рассказано О том, как верил некий граф Фальшивым запонкам со стразами. Но вдруг на кончике пера Вишневый сок горячим бисером Зацвел, забрызгал, заиграл, — И синий цвет смахнул и вытер он. Хрусталь чернильницы зажгла, — Откуда?! музыка вишневая! Сукно зеленое стола Окровянила повесть новая. Он кончил повесть в октябре Главой о музыке всемирной, И красным лаком на пере Был смят бесславно мак сапфирный. Эпилог Построчного гонорара он получил Рубль. Когда эту повесть в Париже прочитали Его друзья в каком-то журнале, Они сказали: — Куплен. «Сибирские огни». 1922, № 1.

Отведавши сибирской смолки

18.562 — самое звонкое число. Это номер моей бескурковки. 16 калибр — самое звонкое слово. Это речь идет о моей двухстволке. Пахнет порохом, костром, болотом — Охота. Не ходишь на рынок, не клянчишь дешевки. А прямо — зайцу в спину заряд. Шкуру сдерешь, в реке пополощешь. — Эх, сучья — язви их — сырые, дымят. Любо в бору на пахучей рассветной елани Корку хлеба мочить в тяжелой сизой росе. Любо, когда омытое солнце встанет, Вдираться мускульным телом в кустарника цепкую сеть, И тайным сторожким вором Следить глухариный ток, И решать крылодробным спором Звериного быта кусок. Любо мне! Я звериный добытчик, Прошибаю природу лбом, Теряю все знаки различий Между зайцем, мхом и собой. 18.562 Номер моей бескурковки! Это самые звонкие слова. Это речь идет о моей двухстволке. «Сибирские огни». 1923, № 3.

Субботник 20 года

Гремя листами заржавелой жести, Мы стлали ложе новым огурцам. И было радостно мне то, что вместе, И было ново, что никто здесь не был сам. И чтя, — в молотобойной силе Растет над нами грозный и стальной, — Мы кирпичи тяжелые носили. И кто-то проклинал, сумбурный и больной. А поутру болели ноги, плечи, И я легла на целый день пластом. В календаре годов был этот день отмечен, Но было жаль, что в пятнах всё пальто.
1-891011121314151617181920
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com