Из громко и властно зовущих плакатовКо мне не проник еще ни один.Сквозь желтое кружево тяжелых гардинСвет в комнату льется, спокоен и матов.Как прежде, пахнут белые тюльпаныВлажно и пьяно.Как прежде, плюшевы шаги на ковре.Молчат на стене Чехов и Достоевский.И мне все равно, что весна на двореИ что шумно и людно на Невском.Что мне в том: зима или лето?В моем кабинете столько уюта.Мой кабинет — пароходная каюта,В которой я — пассажир без билета.Я никакого лозунга не провозгласилаИ по-прежнему люблю дорогие обновки,А так как в наше время большинство — это сила,Я знаю — меня высадят на первой остановке.«Новый Сатирикон». 1917, № 16.
Мятежник
Пахнет влагой. Дует морянка.Полусветло над заливом.Прячутся мысли пугливо,Не хочется думать о строчках, о гранках,Хочется быть счастливой.Пахнет морем и теплой ночью.На ваших губах умирает слово.Нет ничего — ни грубого, ни злого,Нет чернил, нет строчек,Есть мы — и ничего другого.Не уходите. Завтра будет уныло,Завтра уже не наше.Я знаю, мятежное вас пленило,Я знаю, ждет вас алая чаша,И, темные фиалки нежно целуя,Я без тоски смотрю, мой милый друг,Как пальцы ваших тонких рукСжимают сталь, холодную и злую.Не уходите! Завтра разорветМоей любви ненужное плененье,И жизни пламенный водоворотУмчит вас от блаженной лени,От радости непрозвучавших слов,Чью музыку еще вчера любить могли вы.Не уходите! Сказочный уловГотовит нам дно Финского залива.Но нет, не мне, усталой,Сковать нетленное звено:Над вами луч змеится алый,Вас ждет нездешнее вино,Вина земли — вам мало.«Новый Сатирикон». 1917, № 18.
Шепотом (У кабинки)
Вам платья не надо,Наяда,В платье вы старше, в платье вы строже.Вам быть одетой, — безумье!А в купальном костюмеВы так похожиНа душистый горошек, на чайную розу,И стрекозыОшибкой ваши плечи ласкают,И капли влаги соленойСтекают С плеч,Как роса с травки зеленой.Мне тогда хочется лечьУ ног ваших прямо в песокИ пить этот сок,Этот мед вашей розовой кожи.Наяда, вы были в воде на гроздь хмелевую похожи,На пышную гроздь зеленого хмеля.Искры солнца дрожали и млелиНа вашем оросненном теле,На ваших влажных губках.А теперь на вас туфли, юбка,Они скрыли капризы ножек,И теперь на душистый горошек,Наяда, вы не похожи.«Новый Сатирикон». 1917, № 27.
Той, которая восстала
Заставь меня перед тобой склонить колени,Не проси, не умоляй — прикажи!Я устала от хитросплетений Лжи,От всего, что слабо, двоедушно,От всего, что блуд и ложь.Я хочу шири воздушной,Полей, где овес и рожь,Крепкого запаха светлой березыИ сосновых желтых смол,Я хочу, чтоб пылали синие грозыИ папоротник огнями цвел.Пусть пляшут кудри твоей головки,Мятежница — дерзающей будь,Тебе не к лицу наши женские уловки —Все «еле-еле» и «чуть-чуть».Говори со мной, как подобает Великой,Которую венчала гроза.На тебе венок из васильков и повилики, —Но молнии пусть горят в глазах!Я устала от малодушия и сладкой лени,От хитросплетений лжи,Заставь меня склонить пред тобой колени,Но не проси, а прикажи.
Тепличная
Мимо идущих наготой не тревожу —Я слишком прекрасна нагая.Как персик, душиста и бархатна кожа:Ее нежность почти пугает.Солнце меня поцелуями мучит,Оставаясь всегда далеким:Ни один солнечный лучикЕще не застрял в осоке.Море меня равнодушно ласкаетЗеленой пеной залива:Оно знает, что я такая,Что от ласки не стану счастливой.Я люблю только то, что уходит,То, что моим не будет, —Потому я чужая людям,Их плену и их свободе.Я люблю то, что недостижимо,То, рядом с чем я — соринка,А эти — идущие мимо, —Покупатели женщин рынка, —Для них я — белая орхидея,Которая выросла вдруг на пляже,О которой они мечтать не смеютДаже.Они умоляют, просят…Кто из них скажет «нет» — прекрасной?Солнце тонет. Пахнет смолами сосен.От заката вода стала красной.На мое песчаное ложеПена, журча, набегает,Но ее нагота моя не тревожит:Я слишком чиста нагая.«Новый Сатирикон». 1917, № 28.
Петербург
Тюль фиолетовый твои глаза укрыл,Вуаль тебя немного старит.На черном кружеве перилГорит закат багряной ярью;Нева печальна и строга,Лед Ладоги почуяв близкий.Как у гаремной одалиски,Хрупка, сильна твоя нога.Гранит, — и ты. Ты, — и туманы.Нет ни толпы, ни грубых слов.И синих теней изваяныВиденьяТихих островов.<…………………………..……………………………>Ты — и гранит. И я с тобой.Как прежде Петербург наш матов.Кто смеет оскорбить стрельбойБольную грусть его закатов?Как прежде призрачен и горд,Как прежде царствен без короны.На голых тополях вороныБерут задумчивый аккорд.Как прежде… Травы в брызгах мелкихХолодных, сумеречных рос.Как прежде… Но зачем на СтрелкеМальчишка с пачкой папирос?!«Новый Сатирикон». 1917, № 33.
Разве было
Опустелый теннис. Мокрые наседки.В желтых иглах сосенВсе дорожки парка.Разве было лето? Разве было жарко?Разве были встречи в розовой беседке?Осень.Хочется глициний, миндаля, магнолий,Ароматов сладких, знойных, небывалых.Я от зим и осеней устала,Я больна от мух, от комаров, от моли…Где весна не вянет?Где венчанный солнцем Пан не умирает?Я тоскую по Великом Пане,По земном, греховном, но чудесном рае.Я хочу луны, такой простой и старой,Бледных дам в душистых кружевах старинных,Удали, вина и песен под гитару,Бабушкиных сказок у камина.Пусть я буду в локонах и в шубке,Пусть меня увозит леший дедВ золотой карете из скорлупки, —Пусть мне будет восемь лет!«Новый Сатирикон». 1917, № 37.
Какая есть
Я не хочу, чтоб солнце красным называлось,Я разлюбила красное вино;Ты сделал, март, общедоступной алость,Общедоступное любить мне не дано.Мой дух устал. Мне хочется покоя,Камина, кофе, старых книг,Мне хочется стать прежнею, такою,Какой февраль меня застиг.Мне хочется любить березовые почки,Смолу сосны и моря влажный шум,Писать свои изломанные строчкиИ знать, что в голове моей — мой, а не общий ум.Мой дух устал от грома барабанов,Мне петь о бурях не дано,И, если петь о них теперь заведено, —Я петь надолго перестану.«Новый Сатирикон». 1917, № 39.
Антоновка
Серьезный гусь стоит на берегу.Там дальше, на лугу — две желтые коровы.Какой сегодня день — холодный и здоровый,Похож на яблоко в снегу.Как будто радость льется из хрустальной лейки —Такая нежность и такая тишь,И вихрем хочется промчаться по аллейке:А вдруг, — взлетишь!Плывут по воздуху оранжевые листьяИ кроют землю золотом сухим,Горят рябин коралловые кистиИ дятел — этот старый мистик —Считает на сосне мои грехи.Их много: тридцать, сорок, сто.Исаакий, сияя золотым крестом,Мне шлет прощенье.И кажется, что в этот день осенний,Который так похож на яблоко в снегу,И кажется, что в этот день, — такой холодный, чистый,Одетый в пламенные листья, —Я душу светлой сберегу.Меня простит и этот гусь серьезный,Простят коровы на лугу,И я прямехонько на небо прибегу,И улыбнутся мне — березы.«Новый Сатирикон». 1917, № 40.
Вербена
Мне мил он тем, что он какой-то отдаленный,Как будто среди нас его забыл шестидесятый год.К нему идут беседки и колонны,<……………………………………………………….>Я нарядила бы его в жабо из белых кружев,Вербеной надушила бы платок,Я посадила бы его в рыдван — такой тяжелый, неуклюжий,Борзую положила бы у ногИ отвезла в прадедово именье,Где все полы от ветхости скрипят,Угольные диваны призывают к лениИ вниз к реке сбегает яблоневый сад.Ах, вместе с ним в минувшее столетьеНырнуть и задышать вербеной прежних лет,Когда свистали кровожадно плетиИ был амурами украшен туалет.
По складам
Новой книги аромат вам знаком?Этот пряный запах загадки?Вы похожи на такой неразрезанный том,Взятый с полки украдкой.В день осенний, ложась на широкий диван,Я люблю гладким ножиком кости слоновойОткрывать пути мысли новой,Проникать в глубину новых стран.В день осенний, холодный и мглистый,Вас хотелось бы мне прочитать, будто книгу.Узнать ее тайны, интригу…Но, — увы! — ваше сердце не лист!А я не хочу положить вас на дальнюю полку,Мне хочется знать: вы какой?Дождь. ЕлкаСтучится в окно костлявой рукойВ зеленых иголках.Шумит в голове. От дождя? От вина?Как хорошо, что так длиннаНочь осенняя:Я по складам, не спеша, читаю в вас нежные строки,И мне так нравятся эти урокиЧтения!«Новый Сатирикон». 1917, № 42.