Чтение онлайн

— Значит, это расплата?

— Малышка, это даже близко не похоже на расплату за то, что сделали со мной ты и твоя семья.

Малышка. Может, мне и двадцать пять, и я уже взрослая, но под пристальным взглядом Рома я снова становлюсь ребенком, которого нужно спасать. Только на этот раз он не тот, кто подхватит меня на руки и унесет в безопасное место.

Горе подобно внезапному наводнению; оно обрушивается на меня, неожиданно, непрошено. Кивнув, я перевариваю ситуацию, я еще не оправилась от потрясения, чтобы думать о том, как отсюда выбраться. Снова осматриваюсь вокруг, теперь, зная, кто меня похитил, все кажется другим. Даже уместным. Потому что когда-то давным-давно я предала Рома Монтекки самым жутким образом, какой только можно вообразить. Я лишила его свободы. В одно мгновение на меня свалился долг, за которым он однажды должен был прийти — в глубине души я всегда это знала.

Просто не думала, что это произойдет сегодня. И не так.

— Во времена нашего знакомства ты был добрым, — шепчу я. — Ты не был жестоким. Не таким, как сейчас.

Губы Рома растягиваются в ухмылке.

— Если ты сочла жестокостью то, что я перебинтовал твои раны и дал тебе свою одежду, то боюсь представить, что ты считаешь проявлением доброты.

— Проявлением доброты было бы отпустить меня домой, — говорю я.

Мои глаза немного привыкли полумраку, и теперь я могу различить цвет его глаз. Они ярко-голубые, точно такого же цвета, как дно бассейна, в котором мы нашли мою мертвую сестру. Его глаза так же холодны, как та вода, но во взгляде Рома Монтекки есть что-то такое, от чего меня бросает в жар и начинает кружиться голова. Это осознание. Чувство вины. Мучительный стыд за низвержение того, кого ты когда-то любил, сжигает сильнее, чем любая болезнь.

По крайней мере, я думаю, что когда-то его любила.

— Проявлением доброты было говорить правду, — категорично отвечает он. — Но в тебе не осталось доброты, так ведь? У тебя в жилах течет лишь кровь твоего отца.

От этих слов у меня вспыхивают щеки. Потому что он прав, как и Уилл. Я всегда буду девочкой с комплексом отца. Девочкой, которая ради своего отца будет лгать, воровать, изменять. Девочкой, которая все это уже сделала.

— Ты собираешься меня убить? — спрашиваю я его в лоб.

Ром смеется.

— Господи, девочка. И что в этом прикольного?

Теперь я чувствую холод. В глубине души мне хочется, чтобы он меня убил, потому что такая смерть явно будет намного легче того, что, как я думаю, Ром приготовил для того, кто стал причиной его краха.

Ром разглядывает меня, облизывая губы. Мне приходит в голову, как жалко я, наверное, выгляжу: лежу на полу, растрёпанная и истекающая кровью, как какое-то животное. Хотя, если мое состояние и доставляет ему радость, он отлично это скрывает.

— Прошло так много времени, я уж подумал, может, ты меня забыла. — Его слова звучат почти непринужденно, но я слышу в них скрытый смысл, ярость. Он действительно думает, что я о нем забыла.

Я закрываю лицо руками, чтобы он не увидел тот затравленный взгляд, который, вспыхивает у меня в глазах, словно спичка, всякий раз, когда в мои мысли просачивается Ром Монтекки.

— Я пыталась, — честно отвечаю я. — Поверь, я пыталась.

— Итак. Иногда маленькая лгунья может говорить правду.

— Ром, — протестую я, глядя на него снизу-вверх.

— Я тебе не Ром, — вскипает он. — Ты отправила меня в тюрьму. На два года. Ты.

— А ты чуть не убил моего двоюродного брата, — говорю я, но в моих словах нет уверенности.

— Какой же я злодей, — с горечью говорит Ром. — Наверное, когда я увидел, что с тобой делает Тай, мне следовало закрыть дверь и уйти. Этот маленький ублюдок заслужил каждую сломанную мною кость и даже больше.

Я с болью сглатываю.

— Знаю.

— И все же он вышел сухим из воды, а меня посадили.

Какое-то время никто из нас не произносил ни слова. У меня так кружится голова, что мне нужно взять паузу, чтобы перевести дыхание.

— Так вот откуда у тебя эти шрамы? — спрашиваю, наконец, я. — Ты получил их в тюрьме?

Ром разводит руки, указывая на рельефные серебристо-красные линии, которые почти, но не полностью, скрыты татуировками.

— Что? Эти?

Я киваю.

— Какие-то да.

— А остальные? — настаиваю я, не уверенная, хочу ли знать ответ.

На секунду во взгляде Рома проскальзывает что-то темное.

— Для Монтекки есть более опасные места, чем тюремные стены.

Не успеваю я толком над этим поразмыслить, как у меня начинает пульсировать нога, боль становится все сильнее. Действие вырубившего меня наркотика стремительно слабеет, а вместе с ним и опиатный кокон, отделяющий меня от моих нервных окончаний. Я прикусываю щеки, думая о своей необычной ране и бесчисленных шрамах Рома. Все они причиняли ему такую же боль? Как он это переносил? И проклинал ли он мое имя каждый раз, когда острое лезвие рассекало его плоть?

— Думаю, лжешь как раз ты, — шепчу я. — Ты собираешься меня убить.

— Если бы я собирался тебя убить, ты была бы уже мертва, — наконец произносит он.

В своих самых смелых мечтах (или в самых страшных кошмарах) я никогда не думала, что окажусь в аду вместе с ним.

Никогда не думала, что снова его увижу.

На глаза наворачиваются слезы, когда я вспоминаю, как он прикасался ко мне губами. Но... на погрузочной площадке отеля Palatial их было двое. Так что, возможно, это сделал не Ром. Возможно, это был его сообщник. Если бы это он так меня целовал, то, наверное, весь был бы в моей крови? Я в таком замешательстве, что все приходит слишком тяжко и медленно.

— Что ты натворил? — шепчу я. — И что собираешься делать?

Он мне не отвечает. Вместо этого Ром бросает мне что-то. Я не пытаюсь это поймать — у меня для этого слишком мало сил и крови, — но предмет все равно оказывается у моих ног. Вода.

— Ты потеряла много крови, — говорит он. — Тебе нужно попить.

Я жадно срываю с бутылки крышку и, не тратя времени на изучение напитка, начинаю судорожно его глотать. Он прохладный, освежающий, приятный и... дурманящий.

А может, и нет. Может, это просто из-за моей жуткой слабости, от того, что сердце из последних сил пытается перекачать по телу скудный запас крови, чтобы сохранить во мне жизнь.

Как бы там ни было, пять минут спустя я уже лежу на матрасе, тяжело дыша и стараясь не отрубиться. Комната кружится вокруг меня, как на цирковых аттракционах, когда гравитацией тебя прижимает к краю вращающегося диска, и ты кажешься себе такой тяжелой, что едва можешь моргать. Вот что я чувствую сейчас, глядя на мальчика, выросшего в мужчину, мужчину, который больше всего на свете хочет разрушить мою семью.

— Чего ты хочешь? — шепчу я почти в кромешной темноте.

По выражению его лица ничего невозможно понять.