Чтение онлайн

Ну, может, и нет — многие женщины вытаскивают свои ВМС вообще без каких-либо проблем. Но после того, как несколько недель назад устанавливающий ее доктор, назвал мою шейку матки «самой милой шейкой, которую он когда-либо видел», я практически уверена, что получу ужасные травмы, если этот маньяк не перестанет вытягивать из меня это устройство.

— Вытащи ее, — приказывает он.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут понимаю, что он тянется к моим рукам. Расстегивает металлические наручники, сковывающие мне запястья. Он поднимает меня на ноги, и прилив крови к моим онемевшим рукам вызывает шок. Как только я пытаюсь встать, у меня тут же подгибаются колени. Думаю, мне нужно сорвать с него маску. Нужно посмотреть, кто он такой.

— Не могу, — выдыхаю я. — Чтобы ее удалить, нужен врач.

Это его злит. Я не вижу лица похитителя, но чувствую, как напрягается его тело. Он разворачивает меня, маленькую податливую марионетку, и толкает на стол так, что я упираюсь ладонями в деревянную поверхность. Я снова пытаюсь вырваться из его хватки, но прежде чем успеваю что-либо сделать, он зарывается пальцами мне в волосы и, ухватившись за них, со всей дури бьет меня головой о жесткую поверхность стола. Я делаю последнее движение, пытаясь оттолкнуть его от себя, полностью осознавая, что он еще не закончил меня насиловать, вообще ни разу, и в его руке снова возникает этот чертов пистолет и прижимается дулом к моей скуле.

Я обмякаю все телом. Хотела бы я сказать, что достаточно храбрая, чтобы рискнуть своей жизнью в борьбе за спасение, но реальность такова, что вид истекающего кровью Рома делает меня уступчивой. Бурлящая в голове кровь Капулетти неуклонным, мучительным стуком заставляет меня сопротивляться ему, даже если это означает верную смерть. Однако доисторическая часть моего мозга, отвечающая за механизм реакций «Бей, беги или замри», выбирает замереть. Я замираю. Мужчина снова входит в меня, толчок за толчком, и с моих губ срывается новый всхлип. Может, сейчас, когда я лежу на столе лицом вниз, и он трахает меня сзади, для него это не так уж глубоко. А может, ему от этого так же больно, как и мне. Может, это стоит его боли.

Он больше ничего не говорит. Просто врезается в меня снова и снова.

«Пожалуйста, пусть это поскорее закончится».

Я неотрывно смотрю на Рома, его глаза теперь закрыты, и, кажется, я даже не моргаю до того самого стона, до последнего нещадного толчка моего насильника, и пульсации осознания того, что он кончил.

РОМ

Пока он ее насилует, Эйвери одними губами произносит мое имя.

Ром…

И слегка выдыхает, шевеля губами. Тесную комнату, в которой мы находимся наполняет запах секса, пота и крови, и сердце у меня в груди замирает.

Меня много раз полосовали ножом. Я прошел сквозь огонь — об этом свидетельствуют шрамы, что уродуют мои руки, ну или, по крайней мере, уродовали, пока я не забил их татуировками. Но чтоб получить пулю?

Такое у меня впервые.

И должен сказать, что это пиздец как больно. Это больнее, чем получить удар ножом, но не так жутко, как гореть заживо. Когда находишься посреди горящего здания и твою плоть лижут языки пламени, боль поражает все до единого нервного окончания, пока все твое тело не начинает кричать. Удар ножом ощущается острее, особенно когда его наносят в спину, и ты этого не ожидал. Когда я получил ножом в тюрьме, то сначала подумал, что меня просто ударили. Нож был острым, но боль — тупой. Только когда напавший на меня придурок выдернул из моего бока свой нож и снова его вонзил, я понял, что он делает. Острая боль пришла гораздо позже, уже после того, как его повалили на землю, а меня зашивали в лазарете без обезболивающих.

Но получить пулю…Пресвятая Богородица, получить пулю — это совершенно новый уровень мучения. Это как будто тебя пронзили огнем, боль локализована и пульсирует в такт с моим сердцем. Бабах.Бабах.Бабах. Я чувствую, как с каждым ударом сердца мое тело покидает все больше и больше крови, и это меня пугает. Я кладу левую руку на правое плечо, чувствуя под ладонью месиво разорванной плоти, и то, как из вен потоком хлещет кровь и стекает вниз по руке. На пол между мной и Эйвери. Здесь как на гребаной бойне, и единственный выживший — это человек, об истинной личности которого я не имею ни малейшего понятия.

ЭЙВЕРИ

У вас бывали моменты, когда вам казалось, что вы понимаете, что происходит, но весь ваш мир распадался на части, потому что иллюзия, которую вы считали реальностью, разбивалась вдребезги и на свет выходила правда?

Для меня этот момент настал, когда в плечо Рома Монтекки попала пуля и вонзилась в его плоть. И секунду спустя, когда я увидела, как он ударился о стену и с широко распахнутыми от шока глазами сполз на пол, а из пулевого ранения потекла кровь.

В соучастников не стреляют.

И в этот момент я поняла, что человек, которого я считала причастным к моему похищению — возможно, даже его вдохновителем, — вовсе не является его частью.

Ром Монтекки — такой же заложник, как и я. Сначала я ничего не поняла, потому что на нем не было ни крови, ни синяков, а на мне... ну, очень много крови и очень много синяков, а еще, когда я очнулась, он показался мне пиздец каким высокомерным.

«Он отдал тебе свою одежду, а ты вела себя с ним как сука». На меня волнами накатывает чувство вины, сильно, быстро и неумолимо.

«Ром в буквальном смысле отдал тебе все, что у него было, за исключением нижнего белья, а ты решила, что он твой враг».

Что ж, Ром по-прежнему мой враг, но в этой комнате, в этом аду, он, возможно, единственный мой союзник.

Мой союзник, истекающий кровью у меня на глазах.

Теперь мы одни. Закончив со мной, наш похититель ушел, с грохотом закрыв за собой тяжелую стальную дверь.

В комнате снова почти темно, если не считать стоящего в углу крошечного детского ночника в форме пухлого голубого облака. Он озаряет комнату жутковатым светом, делая Рома похожим на какого-то татуированного вампира. На татуированного вампира, залитого кровью. Не думаю, что когда-то в жизни видела столько крови. Его и моей, изрядно перемешанной здесь, где бы мы ни находились.

Я с трудом сползаю со стола на пол, между бедер сочится свежая кровь, и я пытаюсь не обращать внимания на острую боль в животе. Натягиваю на себя футболку Рома, доходящую мне до верхней части бедер. Я забываю про джинсы. К тому времени, как я их найду и снова надену, Ром, возможно, уже умрет.

Если уже не умер.

— Ром? — шепчу я, подползая к нему.

Сейчас он лежит на матрасе с закрытыми глазами.

— Черт, — шепчу я.

Глаза застилают слезы, и я слишком устала, чтобы их утирать. Я притягиваю Рома к себе на колени и зажимаю ладонями его рану.

— Ром!?

Он не приходит в себя. Однако он все еще дышит, и это дает мне стимул. Интуитивно я понимаю, что должна найти что-то, чтобы остановить кровотечение. Если на мне бинты, значит они должны быть где-то здесь. Я оглядываю комнату и лишь тогда впервые замечаю камеры.

— О Боже, — негодую я.

Мне хочется узнать, кто за нами наблюдает. Хочется его убить. Но сначала привлечь его внимание.

— Эй! — кричу я, глядя в объективы камер. — Эй, придурок! Ему срочно нужен врач, иначе он умрет!