Чтение онлайн

– Посмотри, – крикнул один из мальчиков, – на эту старую палку. Как она сюда попала?

И он вытащил Ракету из грязи.

– Старая палка?! – возмутилась Ракета. – Не может быть! Он, видимо, сказал: «Золотая палка». Это очень лестно. Вероятно, он принял меня за придворную.

– Бросим её в костёр, – предложил другой мальчик, – она поможет вскипятить воду в котелке.

И дети сложили хворост, положили сверху Ракету и подожгли костёр.

– Великолепно! – воскликнула Ракета. – Они хотят запустить меня днём, чтобы любой мог разглядеть меня.

– Давай поспим, – решил один из мальчиков, – когда проснёмся, вода уже вскипит.

И дети легли на траву и закрыли глаза.

Ракета так отсырела, что загорелась не скоро. Наконец огонь охватил её.

– Я лечу! – крикнула Ракета и вытянулась, насколько смогла. – Я знаю, что могу подняться выше звёзд, выше луны и солнца. Я полечу так высоко, что…

«Фзз! Фзз! Фзз!» – Ракета взлетела в воздух.

– Восхитительно! – кричала она. – Я буду лететь бесконечно! Какой успех!

Но никто не видел её полёта. Ракета ощутила странный зуд во всём теле.

– Теперь я взорвусь! – воскликнула она. – Я зажгу весь мир и наделаю столько шума, что целый год все только и будут об этом говорить.

И Ракета действительно взорвалась. «Банг! Банг! Банг!» – затрещал порох. В этом не было никакого сомнения.

Но никто не слышал этого, даже мальчики крепко спали.

Потом от Ракеты осталась одна палка, которая упала на спину Гусю, прогуливавшемуся вдоль канавы.

– Боже мой! – воскликнул Гусь. – Начался дождь из палок!

И Гусь бросился в воду.

– Я знала, что произведу большую сенсацию, – прохрипела Ракета и потухла.

Это был день рождения Инфанты. Ей исполнилось ровно двенадцать лет, и солнце ярко светило в дворцовых садах.

Хотя она была настоящая Принцесса, и притом наследная Принцесса Испанская, день рождения у неё был только один за весь год, как и у бедных детей, и потому, естественно, для всей страны было чрезвычайно важно, чтобы погода ради такого дня стояла хорошая. И погода действительно была очень хорошая.

Высокие полосатые тюльпаны стояли, вытянувшись на стеблях, как длинные шеренги солдат, говорили розам, вызывающе поглядывая на них через лужайку:

– Смотрите, теперь мы такие же пышные, как и вы.

Алые бабочки с золотою пыльцою на крылышках навещали по очереди все цветы; маленькие ящерицы выползали из трещин стены и грелись, недвижные, в ярком солнечном свете; гранаты лопались от зноя, обнажая свои красные, истекающие кровью сердца.

Даже бледно-жёлтые лимоны, которых столько свешивалось с полуразрушенных решёток и мрачных аркад, как будто сделались ярче от такого яркого солнца, а магнолии раскрыли шары своих больших цветов, наполняя воздух сладким и густым благоуханием.

Маленькая Принцесса прогуливалась по террасе со своими подругами, играла с ними в прятки вокруг каменных ваз и древних замшелых статуй. В обычные дни ей разрешалось играть только с детьми своего круга и звания, так что ей всегда приходилось играть одной; но день рождения был особенный день, и Король позволил Инфанте пригласить кого угодно из её юных друзей и поиграть с ними.

Была какая-то величавая грация в этих тоненьких и хрупких испанских детях, когда они скользили неслышной поступью по дворцовому саду, мальчики в шляпах с огромными перьями и коротеньких развевающихся плащах, девочки в тяжёлых парчовых платьях с длинными шлейфами, которые они придерживали рукой, заслоняясь от солнца большими веерами, чёрными с серебром.

Но всех грациознее была Инфанта и всех изящнее одета, хотя мода тогда была довольно стеснительной. Её платье было из серого атласа, юбка и рукава-буфы богато расшиты серебром, а тугой корсаж – мелким жемчугом. Когда она шла, из-под платья выглядывали крохотные туфельки с пышными розовыми бантами. Большой газовый веер Инфанты тоже был розовый с жемчугом, а в её волосах, которые, как венчик из тусклого золота, обрамляли её бледное личико, красовалась дивная белая роза.

Из окна во дворце за ними следил грустный, унылый Король.

У него за спиною стоял его ненавистный брат, Дон Педро Арагонский, а рядом с ним сидел его духовник, Великий Инквизитор Гренады. Король был даже грустнее обычного, потому что, глядя, как Инфанта с детской серьёзностью отвечает на поклон придворных или же, прикрывшись веером, смеётся над мрачной герцогиней Альбукеркской, своей неизменной спутницей, он думал о юной Королеве, её матери, которая, как казалось ему, ещё совсем недавно приехала из весёлой французской земли и завяла среди мрачного великолепия испанского двора. Она умерла ровно полгода спустя после рождения Инфанты и не дождалась, чтоб ещё раз зацвёл в саду миндаль, и осенью этого года уже не срывала плодов со старого фигового дерева, стоявшего среди двора, ныне густо заросшего травою.

Так велика у Короля была любовь к ней, что он не позволил даже могиле скрыть возлюбленную от его взоров. Он велел набальзамировать её мавританскому врачу, которого, как говорили, уже осудила на казнь святая инквизиция по обвинению в ереси и подозрению в магии и которому, в награду за эту услугу, была дарована жизнь. Тело её и поныне лежало на устланном коврами ложе, в чёрной мраморной часовне дворца – совсем такое же, каким внесли его сюда монахи в тот ветреный мартовский день, почти двенадцать лет тому назад. Каждый месяц Король, закутанный в чёрный плащ и с потайным фонарём в руке, входил в часовню, опускался на колени перед катафалком и звал: «Мі reina! Mi reina! [176] » И порой, забыв об этикете, который в Испании управляет каждым шагом человека и ставит предел даже королевскому горю, он в безумной тоске хватал бледные руки, унизанные дорогими перстнями, и пробовал разбудить страстными поцелуями холодное, раскрашенное лицо.

Сегодня ему кажется, что он снова увидел её такой же, как тогда, в первый раз, в замке Фонтенебло. Ему было всего пятнадцать лет, а ей и того меньше. В тот же день они были в присутствии короля и всего двора официально обручены папским нунцием, и королевич вернулся в Эскуриал, унося с собой лёгкий завиток золотистых волос и память о прикосновении детских губок, прильнувших с поцелуем к его руке, когда он садился в карету.

Некоторое время спустя их наскоро повенчали в Бургосе, маленьком городке на границе Франции и Испании, они торжественно въехали в Мадрид, где, по обычаю, отслужили торжественную мессу в церкви La Atocha и было устроено необычайно величественное аутодафе [177] , для которого светским властям было передано на сожжение около трёхсот еретиков, в том числе много англичан.

Он безумно любил её, любил, как думали многие, на погибель своей стране, воевавшей в то время с Англией за обладание империей Нового Света. Он ни на шаг не отходил от неё; ради неё он готов был, казалось, забыть самые важные государственные дела и, ослеплённый страстью, не замечал, что его церемонная вежливость, которой он пытался угодить ей, только усиливала странную болезнь, подтачивавшую её здоровье. Когда она умерла, он на какое-то время почти лишился рассудка. Он бы даже отрёкся от трона и удалился бы в большой траппистский монастырь в Гренаде, почётным приором которого состоял с давних пор, если бы только не боялся оставить маленькую Инфанту на попечение своего брата, сумевшего даже в Испании прославиться своей жестокостью. Поговаривали, что это он был причиной смерти Королевы, преподнеся ей пару отравленных перчаток во время посещения королевской четой его дворца в Араге. Даже когда истёк срок трёхгодичного траура, объявленного королевским указом во всех владениях испанской короны, Король не позволял своим министрам даже и речь заводить о новом браке; а когда сам Император заслал к нему сватов, предлагая ему в жёны свою племянницу, прелестную эрцгерцогиню Богемскую, он попросил их передать своему господину, что он уже обвенчан с Печалью и, хотя эта супруга бесплодна, он всё же предпочитает её Красоте. Ответ этот стоил испанской короне богатых Нидерландских провинций, которые вскоре, по наущению Императора, восстали против Испании под предводительством нескольких фанатиков-протестантов.