Чтение онлайн

– Слушай, Соловей, что мы тут тесты раскидываем – верит-не верит, любит-не любит? Я и сам не большой любитель уговаривать прекрасных дам – не хочет, не надо. Но тут – случай особый, можно попробовать все оформить в лучших традициях эпистолярного жанра.

– В каком смысле эпистолярного? – покосился на меня Леха.

– Ну, в общем, – уболтать, мозги запудрить. Это уж моя забота. Твое дело – техника проникновения прекрасной дамы в запретную зону и жгучие взгляды через колючую проволоку. Какие у тебя о ней данные, кроме фотографии?

Данные у Соловья были довольно полные, что меня не удивило. Ни один из вольняшек не мог отказать ему в услуге – либо боялись, либо уважали. Девочка из многодетной семьи, отца нет, отчим – пьянь, мать тоже. Когда-то занималась рисованием, ходила в кружок изоискусств, потом, ввязавшись в драку с финкой в руках на стороне «своих» мальчиков на танцплощадке, попала в малолетнюю колонию, сидела всего год, о Соловье слыхала от многих освободившихся.

Все, кроме рисования, было, что называется, не в масть. Это только так кажется или пишется, что свой своих понимает. В лагерях для малолеток нет своих. Ясно, что не только в романтику трудовых будней, но и в романтику блатного мира моя будущая корреспондентка больше не верит. Дети дичают, когда их загоняют в стадо, а когда у них отбирают свободу, они готовы мстить кому угодно, и за неимением возможности отомстить тем, кто свободу у них отобрал, отыгрываются на ближнем, выдумывают такие извращения, до которых и матерый рецидивист не додумается. Лишь бы выделиться, сорвать злость. И хотя о Соловье шла слава, как о путном, справедливом из блатных, никак Валя не могла поверить ему на слово, что над ней не надругаются, что Соловей не поделится ее телом со своими кентами…

– Слушай, – сказал я Соловью, – ты готовь плацдарм, укрытие для встречи, посылай воздушные поцелуи, ну и заодно отправь вон конвертик через шоферов на волю.

– А что это там?

– Ничего особенного, так, просьба к искусствоведам из Москвы о подарке для твоей Вали.

– К искусствоведам, – протянул Соловей, – ну это дело серьезное, это мы враз устроим.

В письме я просил одну хорошую знакомую, которой искусствоведением давно не дозволяли заниматься за оказание неотложной помощи таким идиотам, как я, – просил о том, чтобы достала альбом французских импрессионистов и послала страждущей девушке в Сибирь.

Через две недели Соловей вызвал меня в барак и молча протянул письмо от Вали: «Дорогой Леша, Вы не представляете, каково было для меня получить такую книгу из самой Москвы, да еще от искусствоведа. Я зашла в свой бывший изокружок, куда давно не приходила – работа донимает и хозяйство. Так мой преподаватель только ахал, сказал, что такого и в Москве нет, а он там бывал. Кто туда ездит, говорит, ну иногда колбасу привозят, ну иногда – кое-что из заграничной одежды, но чтобы такое – никогда не случалось! Теперь у меня одна забота, как бы книгу спрятать, потому – в общежитии утащат. Я уж не знаю, что Вам написать еще в благодарность. Вы передо мной выходите таким шикарным кавалером, каких у нас в Тюмени и среди заезжих инженеров днем с огнем не сыщешь…»

Мы, как всегда, отсчитывая глотки, цедили чифир в узком кругу.

– Мне прочесть можно? – безразлично спросил Гешка Безымянов.

– Это ты у поэта спроси, это его касается, его фокусы! – добродушно рассмеялся Соловей.

Я протянул письмо Гешке. Он долго вчитывался, лицо его оставалось безразличным, и только губы иногда вздрагивали, как бы преграждая путь вздоху, рвущемуся изнутри…

– Лихо, политик, ты устроил, – сказал он. – А ты-то, Леха, знаешь, что такое искусствовед? – спросил Гешка, чуть усмехаясь.

– Ты же грамотный, Гешка, – презрительно отметил Соловей, – школу кончил, под гитару поэзию исполняешь! Неужели неясно, что ли? Искусствовед – это человек, который ведает у нас всем искусством, один из самых главных, кто этим делом занимается. Ясно же сказано – искусствовед, а ты – кто да что!

Я представил свою знакомую, которая уже давно была вынуждена работать за гроши экскурсоводом и орать полупьяным туристам в мегафон в сонном качающемся автобусе: «Товарищи, мы проезжаем город Владимир, слева – церковь такого-то века, справа – стены такого-то, за ними…» Но тут она осекается, чтобы не потерять последнюю работу, потому как за стенами – штрафная Владимирская тюрьма, в которой полно политических. А может, она и не осекается, а говорит, что за ними – тюрьма…

По крайней мере, я не стал вносить поправки. Мне было приятно, что за такой подарок в далекой Сибири ее сочли заведующей по культуре…

Гешка долго что-то обдумывал, даже от очередного глотка чаю отказался.

– Слушай, Соловей, – наконец заговорил он, – побеседуй с главным нарядчиком, все же хочу попасть на твой объект, и спроси у своей Вали, есть ли на их стройке свободные места, ну чтобы окна общаги на объект выходили.

– Тебе-то вроде еще рано на лагпункт из окна глядеть, – усмехнулся Соловей. – Для кого же тогда, если не секрет? Впрочем, о чем разговор! Чтобы цемент таскать, всегда место есть, особенно для баб. Запиши адресок Вали и передай своей подруге.

Гешка скривился, но молча записал.

«Рыжая, – подумал я, – та, что к рефрижератору подходила! Что же это, Господи! Я там нес всякую околесицу по разным адресам, а теперь выламывайся в разных стилях! Ведь эти, если подружатся, будут друг другу письма зачитывать, и тогда – хана! А может – не Рыжая? Как, собственно, мог ее Гешка найти? По логике – никак». Тайна оставалась тайной, а я впутался в новый роман…

«Валя, – писал я в ответ от лица и души Соловья, – не стану Вас заверять, что я философ, и присваивать себе чьи-либо стихи. Вы, надеюсь, поймете меня и без стихов, хотя искусством я очень интересуюсь. За годы, отсиженные в лагере, было у меня несколько друзей, которые могли бы рассказать Вашим преподавателям о том, о чем они никогда и не слыхали. Попадаются, знаете, в лагерях такие люди, а иногда и чаще, чем на воле. Так вот, друзья не забывают, так что подарком не стесняйтесь. Я мог бы о многом Вам рассказать, не только об импрессионизме, но знаете, лучше при личной встрече. Эпистолярный жанр хорош, когда есть подлинная близость, а как проверить – есть она или нет! Нужна для этого тайная встреча. Ваш Л. С.».

Валя ответила, просила рассказать про неизвестных ей художников и про загадочную встречу. С художниками было просто. Не будучи особым специалистом в области изобразительного искусства, я накрутил всякой отсебятины, впрочем, не переживал, потому как подумал, что если бы мои письма были даже опубликованы, то они бы выглядели шедеврами по сравнению с опусами советских знатоков в области «загнивающей буржуазной культуры» и «декадентства».

Хуже было с тайной встречей. Добро бы еще какой-нибудь Командор на пути Дон Жуана, а тут – советский ВОХР. Идея заключалась в том, что Соловей гарантирует неприкосновенность Вали на рабочем объекте, куда везут заключенных поутру. Ночью объект тоже охраняют, но охраняют его не слишком бдительно вольнонаемные сторожа. И пробраться туда можно. А Соловей все обеспечит. Чем я только не убеждал Валю – судьбой отчаянного Гогена, погибшего на островах от заморской заразы; героями Бальзака и прочих, которые ставили любовь даже выше революции. Но страх, вынесенный из тюрьмы, крепко держал ее…

Леха на своем объекте производил тем временем какие-то фантастические манипуляции. Подкупил вольного мастера, взял в свое распоряжение шестерых надежных мужиков и под видом восстановления треснувшего фундамента соорудил бункер, в котором был устроен столь хитроумный лаз, какой не снился и миллиардерам, скрывающим свои бриллианты. Отчаянная потаенная работа шла три недели и подходила к концу. Все эти три недели я сразу с работы бросался в туберкулезный барак Соловья и строчил письма Вале, скрываясь от ночных проверок и досмотров. Соловей переписывал мои тексты, аккуратно отмечая в записной книжке незнакомые ему слова, выражения, имена. Я накатал уже писем на два добрых романа. Но Соловей, хотя и почтительно относился к искусству, но не верил ни в его силу, ни в успех предприятия.

– Ну, поэт, закончил я работу над этим, как ты говоришь, пристанищем. Наверное, зря. Впрочем, какая разница, мне кирпича не жалко, да и ребята в моей бригаде отдохнули – никто над ними не стоял. Конечно, про этого Бальзака и Гогена всякая девка почитать не прочь, а рисковать – дур нет.

– Леха, искусство прошло много стадий – мифологию, романтизм, сюрреализм, соцреализм. Я всегда считал, что все это хорошо, но лучше всего – НЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ. У нас есть последний шанс.

Я быстро написал письмо.