Чтение онлайн

Коля Никонов играл блистательно. Он швырял карты наугад. Я знал, что у него просветление от травки, но ненадолго. 50 рублей он выиграл за полчаса. Наступило молчание.

– Прошу права на отыгрыш. Я в законе, – сказал Конопатый.

– Еще 20, – ответил я.

Коля посмотрел на меня умоляюще. Глаза его медленно тускнели.

– Еще по косяку, ребята, – предложил я. Никто, конечно, не отказался. Я заменил Никонова.

На сей раз я передернул, смухлевал, нет, не в картах, – я закурил «Беломор», а Конопатый затянулся травкой. Карты ложились на стол – пики, как финки, черви, как окровавленные души. Я отыграл 20 рублей. Выиграть в карты у блатного – дело опасное. Долг, конечно, отдадут, но живым можешь не выйти. И отыгранные денежки пойдут на поминки. Я это хорошо знал, знал и Коля.

– Как ты думаешь, – спросил я Никонова, – эти 20 рублей не в счет, раз поставлены на отыгрыш?

– Конечно, не в счет, – сразу понял меня Коля.

– Вот что, – сказал я, – кажется, курево кончается, пусть кто-нибудь сообразит, где выпивки достать на эти два червонца, на всю компанию.

– Это дело нехитрое, – подмигнул кто-то из блатных. Червонцы исчезли и взамен появился жбан самогонки.

– Что это ты, нам одалживаешь? – спросил Конопатый.

– Нет, за уважение СЕВУРАЛЛАГа! Выражение это не мною придумано, кто-то очень давно его сочинил. Это значит, что угощаешь от души, а не в долг. В честь тех, кто в море, то есть в Архипелаге ГУЛАГе…

– Шнырь! – сказал я тихо дневальному. – Беги за Мочалкиным, живо!

Все быстро пьянели. Явился Мочалкин и, стоя в проходе между нарами, таращился на нашу компанию.

– Выпей, – сказал я. – Сколько ты задолжал ребятам?

– Сорок пять рублей.

– Это верно? – спросил я, как бы ни к кому не обращаясь.

– Верно, верно, – подтвердил кто-то из блатных.

– Тогда, значит, никто никому ничего не должен. Как в сказке. Виконт! – сказал я Мочалкину. – Ваш долг погашен. А оставшийся червонец опять же, на всю компанию.

Кто-то снова ринулся за самогонкой.

– Ты что сюда, чести и закону нас учить заявился! – озлился Конопатый. – Второй раз нас разыгрываешь, прямо как колодой по носу щелкаешь!

– Кое за что в добрые времена канделябром по голове били, – уклончиво ответил я.

– Ты давай говори без намеков! – поднялся Конопатый. – На что намекаешь?

– На Дюма, – вздохнул я, – ты бы лучше Дюма почитал на досуге.

– Вот и расскажи нам что-нибудь из Дюма, – не понял Конопатый. – А то все за мужиков хлопочешь да байки про Бога рассказываешь.

– А я, собственно, за то и сижу, что хочу, то и рассказываю. И кому хочу. Не по заказу. Ты меня понял? Я в шестерках, в лакеях никогда не был. А ежели ты собираешься меня на тот свет погулять отправить, то не очень спеши. И без тебя много желающих имеется из числа ментов меня в этот путь снарядить.

– Ты меня с ментами не путай! – захрипел Конопатый. – Я в законе!

– Законы разные бывают, – возразил я. – Ну что, выпьем по последней и на сегодня в расчете.

– На сегодня, да! – усмехнулся Конопатый. Выходили из барака втроем – я, Мочалкин и Коля Никонов.

– Ты же мне жизнь спас! – сказал Мочалкин.

– Я тут ни при чем. Благодари Колю-наркомана, маки, из которых дурь делают, и Аллаха, что надоумил Мухамета расщедриться. И вот что, дай-ка мне адрес этой твоей продавщицы Клавы.

– Зачем тебе ее адрес? – удивился Мочалкин. – Она так, не очень интересная.

– Я просто хочу написать ей, что 45 рублей ты отдашь, когда сможешь. Помнишь и не забываешь, что она тебе и три рубля простила, и старалась тебя выгородить, хоть и нe совсем удачно. Можно?

– Можно, – согласился Мочалкин. – Ты уж ей покрасивее напиши, а то видишь, хотел деньги послать, а получилась чепуха какая-то.

– Чепуха твоя еще дорого может обойтись политику, – заметил Никонов.

Мочалкин выводил на папиросной пачке адрес дрожащей рукой и все порывался извиняться. Коля отправил секретную депешу по своим каналам в Москву моим друзьям. В депеше было написано: «Отправьте по указанному адресу, если удастся достать, кофточку из валютного магазина, джазовую пластинку и „Три мушкетера“ Дюма. Займите. Если выйду в срок, отдам. Вложите записку „От друзей Мочалкина“».

Просьбу мою выполнили. Мочалкин явился ко мне в барак.

– Клава-продавщица вот письмо прислала, вот, – тупо повторял он, как будто в этом было что-то совсем уж невероятное. – Пишет, что такой богатой никогда не была, что кофте все подруги завидуют, а пластинку просят каждый день включать и окна вокруг открывают, чтобы послушать. И на «Мушкетеров» в очередь записываются! – тараторил счастливый Мочалкин.

Соловей и Арзамасский моей игры с Конопатым не одобрили, каждый по-своему.

– Опять тебя на подвиги тащит, – сокрушался Соловей.

Арзамасский был обижен. Он негодовал, что я пошел отыгрываться с Колей Никоновым, а не с ним.

– Санька, я знаю, что ты и без всякой травки этого Конопатого выставил бы и разложил на лопатки, но ведь у вас сговор – между своими не играть, а ты тоже в законе.

– За тебя я бы сел играть, – возражал Санька.

– Так ведь не за меня, а за Мочалкина игра шла. А он по вашим понятиям – мужик и крупных ставок недостоин.

– Если бы ты попросил, я бы сыграл, – повторил Арзамасский.

– Боюсь, что такой случай тебе еще представится, – заметил я.

– Сколько ты травы под эту игру у Мухамета одолжил? – осведомился Санька.

– Понятия не имею, пойдем спросим.

– Мухамет, сколько тебе политик за травку должен?

– Ничего не должен, – качал головой Мухамет. – Он за человека играл, человека могли опедерастить, на всю жизнь в грязь втоптать. Мухамет, хоть и старый, и глухой, а все знает, что кругом творится. Что мне надо? Ничего мне не надо. Хорошо бы в своей деревне умереть. Да наверно, не доживу – туберкулез, а еще четыре года осталось до сроку. А так, что мне надо? Сала я не ем, закон у нас – сала нельзя. Чай можно.

– Чай каждый день у тебя будет, – сказал Санька.

Но я думал не о чае. Всякому человеку страшно умирать, но умирать в тюрьме – страшнее не придумаешь…

Приехал вольный врач. Вызвал на прием и был поражен тем, что на легкие работы меня, вопреки его предписаниям, не перевели.

– Лев Семенович, тут человек в туберкулезном бараке, ему за 80. У него одно желание – умереть на свободе. Может, хоть это устроите?

Врач был человеком порядочным.

– Это я Вам обещаю. И знаете, почему могу обещать. Потому как я не просто невропатолог. Я – единственный на всю Тюменскую область сексопатолог. У меня вся здешняя верхушка лечится от импотенции. Я такого за эти годы понаслушался, даже самому себе верить иногда перестаю. Вот пишу диссертацию, да кто ее опубликует, засекретят мою работу. Впрочем, я и сам не понимаю, какая тут связь – служба в органах и импотенция. Очевидно, людям, которым все дозволено, все быстро приедается. Уходят от них нормальные человеческие чувства, невозвратимо уходят. Возбуждают их только извращения, им самим иногда от этого страшно становится… Как зовут Вашего старика? Мухамет? Вы не думайте, Делоне, что я отказываюсь от идеи помочь и Вам. Буду добиваться, ставить ультиматумы. Но за старика я Вам твердо ручаюсь.